Однако читая запись беседы с Драгановым, сделанную на следующий день директором политического департамента МИДа Вёрманом, есть от чего прийти в изумление. Посланник под большим секретом рассказал о встрече с Астаховым, «с которым он отнюдь не близок», но «который пришел вчера без всякой видимой причины и просидел два часа». Драганов оговорился, что не может судить, излагал ли Астахов собственные взгляды или делал это по поручению правительства, но слова поверенного в его пересказе выглядят следующим образом. Перед СССР — три возможных пути: заключить пакт с Великобританией и Францией; продолжать затягивать переговоры с ними; пойти на сближение с Германией. Причем «Советскому Союзу более всего симпатичен последний вариант, который не требует идеологических мотивировок». «Если Германия заявит, что она не нападет на Советский Союз, или заключит с ним пакт о ненападении, Советский Союз, вероятно, уклонится от договора с Великобританией»{26}. Такова главная мысль Астахова в изложении Драганова. В записи поверенного ничего подобного нет, однако не склонный к авантюрам Драганов вряд ли мог все это придумать. Так или иначе, слова дошли по назначению. Встречаясь 16 июня с Осима и Сиратори, Риббентроп снова напомнил им, что если Токио не примет его предложений сейчас и будет упорствовать в поисках запасного выхода, Германия заключит пакт о ненападении с СССР{27}. Историки напрямую связывают это с информацией, полученной от Драганова.
В середине июня Шуленбург ненадолго съездил на родину, где встретился с Риббентропом (содержание их беседы нам неизвестно) и Астаховым. 28 июня он сообщил Молотову, что «германское правительство желает не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР. Он добавил, что это заявление, сделанное им по поручению Риббентропа, получило одобрение Гитлера»{28}.
В Берлине рассчитывали на скорый ответ и ждали, что Сталин включится в реанимацию «духа Рапалло». В Москве видели и заинтересованность германской стороны, и ее нежелание идти на существенные компромиссы, а потому предпочитали выжидать. 29 июня фюрер заморозил переговоры: «Русские должны быть информированы о том, что из их позиции мы сделали вывод, что они ставят вопрос о продолжении будущих переговоров в зависимость от принятия нами основ наших с ними экономических обсуждений. […] Поскольку эта основа для нас является неприемлемой, мы в настоящее время не заинтересованы в возобновлении экономических переговоров с Россией». Вайцзеккер велел Шуленбургу не проявлять инициативы «в политической области», а ожидать инструкций{29}. О содержании резкой статьи Андрея Жданова «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР», опубликованной в «Правде» 29 июня в качестве «личного мнения депутата Верховного Совета СССР», посол немедленно и, надо полагать, не без удовольствия сообщил в Берлин{30}.
Разговор Шуленбурга с заместителем наркома иностранных дел СССР Владимиром Потемкиным 1 июля был осторожным в практическом плане, но содержал интересные теоретические рассуждения. В ответ на германские авансы советские дипломаты напоминали о существовании Антикоминтерновского пакта и об участии в нем Японии, с которой в то время шла необъявленная война на Халхин-Голе. Любимое детище Риббентропа стало мешать его далеко идущим планам.
«Об этом договоре, — записывал Потемкин, — Шуленбургу несколько раз пришлось говорить с фон Риббентропом при своем последнем посещении Берлина. Фон Риббентроп вполне определенно заявлял послу, что указанный договор никогда не был направлен против СССР как государства. Он предусматривал лишь организацию своего рода идеологического фронта для борьбы с интернациональным течением, в котором три правительства усматривали опасность для существующего социального и политического строя. С течением времени и в соответствии с меняющейся обстановкой тройственный договор отошел от своей первоначальной базы: в настоящее время он приобрел ясно выраженный антианглийский характер. Об этом фон Риббентроп говорил с Шуленбургом вполне откровенно. Посол хотел бы обратить на это и наше внимание».
Не приходится сомневаться — это разъяснение было дано по указанию шефа, равно как и следующий весьма откровенный пассаж: «Фон Риббентроп настроен против Англии. Наоборот, к СССР он относится как к государству, с которым Германия могла бы поддерживать отношения дружественного сотрудничества. Фон Риббентроп развивал Шуленбургу весьма широкие планы установления такого сотрудничества не только между Германией и СССР, но и между Советским Союзом и Японией. Эта идея не представляется Шуленбургу утопической»{31}. Перед нами четкая формула континентального блока, ставшего заветной мечтой Риббентропа.
