Наконец Риббентроп спросил: «Скажите, г-н поверенный в делах, — внезапно изменив интонацию, обратился он ко мне как бы с неофициальным вопросом, — не кажется ли Вам, что национальный принцип в Вашей стране начинает преобладать над интернациональным. Это вопрос, который наиболее интересует фюрера. […] Я ответил, что у нас то, что Р[иббентроп] называет интернациональной идеологией, находится в полном соответствии с правильно понятыми национальными интересами страны, и не приходится говорить о вытеснении одного начала за счет другого. „Интернациональная“ идеология помогла нам получить поддержку широких масс Европы и отбиться от иностранной интервенции, то есть способствовала осуществлению и здоровых национальных задач. Я привел еще ряд подобных примеров, которые Р[иббентроп] выслушал с таким видом, как будто подобные вещи он слышит в первый раз».
Пересказ этого не слишком-то содержательного диалога интересен как свидетельство попытки Гитлера найти идеологическое оправдание договора с идеологическим противником. Астахов подбросил будущим партнерам неплохой вариант: интернационализм вполне можно совместить с национальными интересами.
«Уже прощаясь, [Риббентроп] подчеркнул, что считает необходимым соблюдать конфиденциальный характер подобных бесед и не допускать ни малейшей сенсационности. Затем подчеркнуто вежливо проводил до самой двери, еще раз пожелав всего лучшего»{36}.
Это была первая настоящая встреча Риббентропа с советским дипломатом. Думаю, он волновался. Ее можно было считать удавшейся, поэтому рейхсминистр велел Шуленбургу в Москве и Шнурре в Берлине закрепить успех. В ходе встречи прозвучал намек на возможность обсуждения всего комплекса проблем «высокопоставленными представителями» обеих стран. Это была заявка на серьезный разговор, тем более что немцы прямо сообщили: «Если попытка мирно урегулировать вопрос о Данциге ни к чему не приведет и польские провокации будут продолжаться, то, возможно, начнется война. Германское правительство хотело бы знать, какова будет в этом случае позиция Советского правительства». Молотов заверил, что сказанное его интересует{37}.
Одиннадцатого августа Чиано приехал к Риббентропу в замок Фушль, откуда они на следующий день отправились к Гитлеру в Бергхоф: гость был проинформирован о твердом намерении решить проблему Данцига и Польского коридора. В тот же день в Москве открылось совещание военных миссий СССР, Великобритании и Франции. Тогда же на Вильгельмштрассе была получена телеграмма из Токио: посол Отт сообщал о последних, отчаянных усилиях военного министра Итагаки Сэйсиро добиться заключения союза трех держав{38}.
Тринадцатого августа Шнурре пригласил к себе Астахова. «События идут очень быстрым темпом и терять время нельзя», — сказал он в качестве прелюдии и передал ему послание Риббентропа, полученное по телефону: Гитлер согласен на проведение политических переговоров в Москве, но поручит это не дипломатам, а одному из своих партайгеноссе, например Гансу Франку. «Шнурре подчеркнул, что речь может идти вообще о лице подобного калибра, а не только о Франке», и «как бы от себя» добавил, что «наиболее верным способом была бы непосредственная беседа Риббентропа с Молотовым»{39}.
Позже рейхсминистр утверждал: «Сначала я предложил послать в Москву не меня, а другого полномочного представителя — я подумал прежде всего о Геринге. Принимая во внимание мою деятельность в качестве посла в Англии, мои японские связи [Антикоминтерновский пакт. —
Четырнадцатого августа в 22 часа 53 минуты по берлинскому времени Риббентроп направил Шуленбургу сверхсрочную телеграмму с сообщением для Молотова. На деле это было послание Гитлера Сталину: «Я считаю важным, чтобы они [германские предложения. —
