Насколько нам известно, Советское правительство также желает внести ясность в германо-советские отношения. Поскольку, однако, судя по предшествующему опыту, такое выяснение отношений может протекать лишь постепенно и через обычные дипломатические каналы, Имперский Министр иностранных дел фон Риббентроп готов прибыть в Москву с краткосрочным визитом, чтобы от имени Фюрера изложить взгляды Фюрера господину Сталину. Только такое непосредственное обсуждение может, по мнению господина фон Риббентропа, привести к изменениям и, таким образом, закладка фундамента для некоторого улучшения германо-русских отношений уже не будет казаться невозможной»{42}.
Вот когда пригодились майские предложения Риббентропа, отвергнутые Гитлером! «Молотов с величайшим интересом выслушал информацию, которую мне поручено было передать, — немедленно сообщал Шуленбург шефу, — назвал ее крайне важной и заявил, что он сразу же передаст ее своему правительству и в течение короткого времени даст мне ответ. Он может заявить уже сейчас, что Советское правительство тепло приветствует германские намерения улучшить отношения с Советским Союзом и теперь, принимая во внимание мое сегодняшнее сообщение, верит в искренность этих намерений… Молотов повторил, что, если мое сегодняшнее сообщение включает в себя идею пакта о ненападении или что-то похожее, вопрос должен быть обсужден более конкретно, чтобы в случае прибытия сюда Имперского Министра иностранных дел вопрос не свелся к обмену мнениями, а были приняты конкретные решения»{43}.
Молотов дал ответ уже 17 августа. Но еще накануне Шуленбург получил новые инструкции от Риббентропа: «Германия готова заключить с Советским Союзом пакт о ненападении, если желает Советское правительство, не подлежащий изменению в течение 25 лет. […] Германия готова совместно с Советским Союзом гарантировать безопасность прибалтийских государств. […] Германия готова, и это полностью соответствует позиции Германии, попытаться повлиять на улучшение и укрепление русско-японских отношений».
Далее Риббентроп от имени Гитлера подтвердил готовность к «общему и быстрому выяснению германо-русских отношений и взаимному урегулированию актуальных вопросов», связанных с Польшей, и сообщил, что может прибыть в Москву в любой день, начиная с 18 августа, «для решения всего комплекса германо-русских вопросов, а если представится возможность, то и для подписания соответствующего договора»{44}.
Время до запланированного нападения на Польшу (если в последний момент Варшава не пойдет на требуемые уступки) шло на часы. Гитлер спешил как никогда и поэтому готов был обещать все что угодно. Только бы Сталин согласился…
Молотов вручил Шуленбургу официальный ответ, заявив, что «т. Сталин находится в курсе дела и ответ с ним согласован». Для начала был повторен привычный набор аргументов об «официальных заявлениях отдельных представителей германского правительства, нередко имевших недружелюбный и даже враждебный характер в отношении СССР», об Антикоминтерновском пакте, о вынужденной «подготовке отпора против возможной агрессии в отношении СССР со стороны Германии». «Если, однако, теперь германское правительство, — говорилось далее, — делает поворот от старой политики в сторону серьезного улучшения политических отношений с СССР, то Советское правительство может только приветствовать такой поворот и готово, со своей стороны, перестроить свою политику в духе ее серьезного улучшения в отношении Германии». Первым шагом было названо подписание торгово-кредитного соглашения, вторым — «заключение пакта о ненападении или подтверждение пакта о нейтралитете 1926 года с одновременным принятием специального протокола о заинтересованности договаривающихся сторон в тех или иных вопросах внешней политики, с тем, чтобы последний представлял органическую часть пакта»{45}.
«Переходя к вопросу о приезде Риббентропа, — записывал переводчик Владимир Павлов, — т. Молотов заявляет, что мы ценим постановку этого вопроса германским правительством, подчеркивающим серьезность своих намерений предложением послать в Москву видного политического деятеля, в отличие от англичан, пославших в Москву второстепенного чиновника Стрэнга [заведующий департаментом Центральной Европы Форин Оффис. —
Это замечание перекликается с письмом Шуленбурга Вайцзеккеру от 16 августа: «У меня создалось впечатление, что предложение о приезде Имперского Министра очень польстило лично господину Молотову и что он рассматривает это как действительное доказательство наших добрых намерений. (Я напоминаю, что, согласно газетным сообщениям, Москва просила, чтобы Англия и Франция прислали сюда министра, и что вместо этого прибыл только господин Стрэнг)»{46}.
Молотов как будто знал о содержании письма, что, впрочем, представляется вполне возможным: 3-й секретарь посольства в Москве Герхард Кегель был тайным коммунистом и советским агентом; были там «свои люди» и у американцев…
