Я одной рукой вытащил нож и кольнул ее в пузо, тут же сунул нож в зубы, на манер пирата, ухватился за лапу двумя руками. Птица дико вскрикнула, попыталась клюнуть, потеряла поток восходящего тепла, ее резко понесло по дуге вниз. Снова заработала крыльями чаще, я опять выхватил нож и ткнул сильнее.
— Опускайся! — сказал я задыхаясь. — Опускайся!.. А то зарежу. Мне терять нечего.
Птица еще пару раз попыталась ударить клювом, во второй раз я ухитрился перехватить клюв, сжал в ладони, а отпустил только потому, что понеслись вниз едва ли не кувырком. Птица надсадно каркала, верещала, судорожно била крыльями, выровнялись почти у самой земли. К счастью, земля ровная, даже песчаная, птица снизилась так, что снова мои ноги волочатся по земле, мне достаточно разжать онемевшие пальцы…
Она тащила по песку и косилась выпуклым глазом. В лунном свете он горел адским пламенем, все ждет, тварь, что отцеплюсь, почуяв спасение. Злость заставила меня сжать одной рукой лапу еще сильнее, другой я выхватил нож и ткнул в бок.
— Остановись!.. Убью!
Ткнул и начал нажимать сильнее и сильнее, чувствуя, как лезвие легко входит в мягкую плоть. Птица захрипела, забилась, меня потащило всем телом, и наконец птица упала на песок. Едва живой, я кое-как поднялся, сделал шаг и упал на нее, подмяв всем телом. Оба хрипели и задыхались, наконец я ощутил, что птичьи перья уже не колют лицо, а под щекой мягкое, горячее, нежное…
Приподнялся на дрожащих руках, ахнул. Я лежу на обнаженной молодой женщине, черные распущенные волосы расплескались по голой спине, женщина дышит тяжело, но уже подгребает потихоньку ноги, готовится к неожиданному рывку. В моем кулаке все еще зажат нож, лезвие прыгнуло к ее левому боку, там уже темное пятно, на пальцы капнуло горячим, липким.
— Снова обернешься?
Она сникла, расслабила мышцы и прошептала в землю:
— Нет… Убей меня.
— Рано, — ответил я и, прижимая лезвие ножа к ее боку, поинтересовался: — А если Отче Наш тебе прочесть или Аве Мария, то как это тебе?
— Убей, — прошептала она.
— Ладно, — сказал я, — пообещай, что не будешь снова клевать и царапаться, уберу нож.
Она сказала так же в землю:
— А ты поверишь?
— А что делать, — ответил я, — не убивать же?
— Обещаю, — ответила она тихим голосом.
Я убрал нож, она очень медленно повернулась, легла боком. Даже в ярком лунном свете глаза темные, как озера, под ними почти такие же темные круги, а само лицо бледное, вытянутое, с красивыми чертами аристократки. Она подгибала колени, укрывая живот, а локтями пыталась закрыть грудь, на меня поглядывала искоса, с обреченностью во взоре.
— Зарасти рану, — предложил я. — Там неглубоко, ничего важного не задел… вроде бы. Если ты двоякодышащая и с четырехкамерным. Иначе истечешь кровью, дурочка.
Она прошептала:
— Я не умею.
Я переспросил тупенько:
— Вовсе?
— Ну… только травами, отварами… настойками…
— Эх ты, — сказал я сожалеюще. — А еще ведьму изображаешь. Травами, отварами, настойками, бадами — всякий дурак умеет! Даже продвинутый в трусце от инфаркта. Еще скажи, чтоб вкатили порцию джинтропина. Но я тебе не Фома Брут, да и он, сколько помнится, сам потом на ведьме прокатился всласть… Лежи тихо!
Я опустил ладонь ей на плечо, снова подивился, сколь горячо, понял запоздало, что у птиц температура тела далеко за сорок, иначе хрен взлетят, а этой ведьме для метаморфоз нужен еще тот метаболизм, сосредоточился, вызвал силу заживления ран, что-то во мне противилось, я напрягся, заскрипел, сдвигая заржавевшие ворота суеверий и предрассудков, я же не местный неграмотный виллан или барон, у нас же даже негры и кавказцы люди…
Внезапно ощутил себя усталым, вздохнул, голова закружилась, тут же все прошло. Женщина вскрикнула, торопливо провела ладонью по тому месту, где была рана. Ощупала, вскинула голову, глаза расширились в безмерном удивлении.
Я слабо оскалил зубы:
— Извини, с женщинами не воюем.
Она помолчала, произнесла тихо:
— Кто вы, сеньор?
Я отмахнулся:
— Анкетные данные и сумму заработка для налоговой полиции оставим на потом. А вообще лучше не будем упоминать, мы же люди приличнее, хорошо? По праву победителя и вообще самца вопросы задаю я. Ответствуй, кто ты… и почему вот так?
Она понурилась, села, стыдливо обхватив себя за плечи, закрывая локтями грудь.
— Я… ведьма. Никто не знает, я живу, как все… Но иногда, это бывает очень редко, на меня находит вот такое… Запнулась, умолкла, я сказал понимающе:
— Жаркими летними ночами, когда травы пахнут так одуряюще… Особенно перед грозой, когда просто… просто необходимо что-то с себя сбросить… или выплеснуть…
Она прошептала:
— Кто вы? Все именно так. Я борюсь с собой, пытаюсь обуздать это… но удается не всегда…
— К священнику обращалась? — спросил я. Взглянул на сразу поникшую фигуру, сказал виновато: — Ах да, здесь лечение одно… Да, тут надо индивидуально. Ладно, этим фрейдизмом займемся как-нибудь на досуге. Не может быть, чтобы что-нибудь не придумали. У нас для этого секции мазохистов, там пар выпускают, а здесь… гм… Мы где сейчас? Вроде бы недалеко отлетели.
— В Чертовом Урочище, ваша милость…
— Где это?
