Его крупные руки привычно сняли мешок, там разобранный арбалет, могучий охотничий нож, что более хлипкому послужил бы мечом, а настоящие метательные ножи Бернард засунул за голенища сапог. Его исполинский топор, гордость его рода – справа от седла. Еще я заметил, что Бернард возит с собой лук, но только дважды попользовался, да и то когда потерял в схватке топор и, схватив лук, крушил им, как оглоблей, вражеские черепа. Не то чтобы не умел стрелять, я уверен, что немногим уступает Асмеру, но такому медведю надо ощущение схватки, а ее нет, когда натянешь и отпустишь тетиву, а далекая фигура вдруг дернется и рухнет, схватившись за живот. Да и кроме того, он однажды громогласно заявил, что стрелок из него неважный. Чтобы вот так попасть в человека с сотни шагов, как Асмер, жертву надо привязать к дереву, а в колчане чтоб было с полсотни стрел... Но я чувствовал, каким-то образом чувствовал, что Бернард зачем-то сознательно умаляет свое умение.
Далекий дым поднимался к небу – черный, зловещий, вовсе не похожий на синий дым лагерных костров. Бернард мрачнел все больше, Рудольф и Асмер угрюмо переглядывались, только Ланзерот ехал все такой же спокойный, невозмутимый. Синие глаза холодно осматривали горизонт. Я был уверен, что Ланзерот не пропустит ни одну подозрительную лощинку, ни одну балку, ни один куст, за которым может спрятаться враг.
Волы затащили повозку на холм. Я выпустил колесо, рука поднялась смахнуть пот со лба и застыла. Внизу в долине догорали повозки. Похоже на торговый караван, хотя многовато для каравана трупов...
Бернард взглянул раздраженно, хлестнул волов, рыкнул:
– Трогай! Нельзя останавливаться.
Ланзерот оглянулся, бросил с холодным безразличием:
– Тем более на виду.
Волы уже стащили телегу с холма, я шел рядом, шея сама выворачивалась в сторону. Ланзерот подал знак не останавливаться, но дорога проходила совсем близко, я видел обезображенные тела, вороны долбили острыми клювами окровавленные глазницы. Шмыгнул в кусты зверек, волоча кишку сизого цвета.
Не все пали в бою, иных явно захватили живыми. Я содрогнулся, видя изувеченные лица, распоротые животы, красные от содранной кожи тела. Троих посадили на колья, троих разорвали надвое... возможно, конями. Детей приколачивали к деревьям, но особенно жестоко истязали женщин. Все со вспоротыми животами, многим в разрезы запихнули камни, у некоторых руки и ноги обуглились, а по застывшим в смертной агонии лицам я видел, что жгли живыми.
Переселенцы. Потому так много женщин и детей. Бегут от ужасов войны, бегут от наступления сил Тьмы, но она настигла.
Бернард ехал рядом на своем огромном коне, как скала на скале, похожий на двигающийся через века и тысячелетия ледник.
– Эльфы и гномы не пользуются магией, – слышал я громыхающий голос. – Уяснил? У них вообще нет никакой магии. А то, что нам кажется магией, для них просто... ну, не колдовство вовсе! Как для тебя вон ездить верхом, ловить рыбу или строить трехэтажные дома. Вот высокие дома подземным гномам покажутся вообще чародейством.
Рудольф сзади крикнул нам в спины:
– Эй-эй! Не настраивай парня на легкий лад. Потому как раз с эльфами или гномами и труднее справиться.
Я обернулся, кивком поблагодарил.
– Почему? – спросил у Бернарда. Бернард сплюнул через плечо в кусты.
– Нечисть боится серебра, железа, осины, чеснока. Словом, всякой защитной магии. Даже креста страшится, как не знаю чего! А эльфы не боятся. И гномы не боятся. Они не предавали род людской, как оборотни или вампиры, что предали души дьяволу и стали нечистью. Потому с гномами и эльфами можно воевать только честным оружием.
Волы тянули повозку достаточно бодро, колеса уже не увязали в земле. Правда, чем ближе к югу, тем земля суше, тверже, а солнце жжет плечи сильнее. Я со злорадством поглядывал в спину закованного в железо Ланзерота. Бернард ехал раскрасневшийся, от него катились волны жара, как от растопленного камина.
Мой конь шел крупной рысью. Я не забывал следить теперь и за небом, в синеве часто появлялись темные точки, а когда с востока набежали низкие тучи, то ехать приходилось чуть ли не все время с задранной головой. Но все оказывалось безобидными коршунами, орлами, а то и просто воронами, высматривающими падаль.
Шея заныла, а конь, как почуял, перешел на шаг, начал срывать вдоль дороги верхушки трав.
Этой ночью удалось увидеть настоящий сон. Я летал, едва не рвал об острые края звезд плащ, из космоса тянуло нестерпимым холодом, а когда метнул ся к земле, оттуда навстречу очень быстро вырос странный приземистый замок, очень широкий, но приплюснутый. Мне почудилось: весь замок под землей, а над поверхностью только один этаж, как купол противотанкового дота.
Я долго искал щель, летал поверху и едва не пытался подрыться, как прячущая кость собака, пока, на конец, не заметил ставни, подогнанные настолько, что сливались с каменной стеной.
