На соседней улице музыка, слышны веселые голоса, затем донеслись шумные аплодисменты. Заинтересованный, я оторвал зад от колоды, потихоньку вышел, улочка повела в сторону перекрестка, и в это время далеко за спиной послышались торопливые шаги. Я бросил ладонь на рукоять меча, в то же время высматривал, куда спрятаться. Несмотря на потемки, зрение не подвело, включилось тепловое, между домом и забором узкая ниша. Я втиснулся, держа обнаженный меч за спиной, чтобы не выдал блеском. Посреди узкой улочки показались двое, оба с руками за полами полукафтанов, я услышал быстрый шепот:
– Ты не ошибся?
– Я тебе говорю, хозяин точно описал его приметы!
– А что будем делать…
– Ты дурак? Проследим, куда пошел, вернемся и доложим.
– Нет, если он нас заметит?
Они как раз проходили мимо, второй сказал зло:
– Ткнем ножами, только и всего! Мне своя жизнь дорога.
Первый сказал тоскливо:
– Ох, не нравится мне это… Что-то такое, что мне не по себе…
– А шесть золотых по себе?
– Жизнь, как ты сказал, и мне дороже…
Я перестал сжимать пальцы на мече, пусть идут, простые шавки, а вот кто их послал – интереснее. Мелькнула мысль догнать, прижать к стене и вырвать ответ, однако впереди открылась площадь с народом, что ночует у своих возов и пригнанного на продажу скота, я вздохнул и пошел на звуки музыки.
На перекрестке улиц двое музыкантов усердно дуют в длинные изогнутые трубы, а очень яркая женщина быстро и задорно перебирает длинными стройными ногами в зажигательном танце. Короткое платье то и дело взлетает гораздо выше колен, но танец настолько хорош, что это вот поддразнивание лишь пикантная приправа к музыке, танцу, веселью.
В перевернутую шляпу летели монетки, зрители подбадривающе орали, свистели, громко хлопали в ладоши. Я посмотрел на счастливые лица, ни одного тупого, алчного, злого, жадного, хитрого, подлого, все как один – чистые, светлые, с божьими искрами в глазах и божественным светом на лицах. Это потом станут прежними, а сейчас совсем-совсем другие люди, которых старается вырастить церковь и на которых лучше всего действовать через одну из своих незримых, но могучих рук – искусство.
Которое спасет мир.
Возможно, спасет.
Вернулся я без помех, быстро скользнул через освещенное крыльцо, чтобы не подставлять себя под возможный выстрел лучника. Толстая дверь отгородила от ночной улицы, я бодро побежал вверх по лестнице, рогатые головы оленей и лосей проводили подозрительными взглядами, в глазницах поблескивают кусочки блестящего кварца, из-за чего звери выглядят живыми и даже готовыми боднуть острыми, как ножи, рогами.
Сэр Смит уже похрапывает на спине, усы красиво шевелятся под мощными выдохами, в это время рыцарь свиреп и грозен, но при каждом вдохе жалобно опускаются, и становится ясно, что все же это бастард, как ни петушится, как ни старается выглядеть грозным и величественным.
Кадфаэль в желтом пламени свечи читает книгу, у меня едва не вырвалась какая-то глупость, вроде того, что глаза испортишь, разве можно в тридцать лет знать всю Библию назубок и ни одной женщины, давай-ка по стопарику, но удержался от высказывания демократических ценностей, молча снял перевязь и прислонил меч в ножнах у изголовья, разделся и лег на широкую лавку.
– Будешь ложиться, – напомнил одухотворенному монаху, – не забудь задуть свечу. От копеечной свечи Москва сгорела.
– Москва?
– Да, Господь Содом и Гоморру огнем залил, а Москва сама сгорела…
– Неисповедимы пути Господа, – вздохнул он.
– Неисповедимость Бога в том, – сказал я наставительно, – что он не три-един, как все думают, а пи-един. Но этого не понять тем, кто еще не достиг высоких жидомасонских ступеней.
Он сказал ошарашенно, даже несколько обалдело:
– Да, мне такое еще не понять… А что, если позволено будет спросить, следует из этого пи-единства?
– Что несмотря на неисповедимость, – сказал я голосом строгого, но мудрого наставника, – или иррациональность поступков Господа, его нужно стараться понимать, поступки нужно толковать, а заповедями нужно руководствоваться в бою, быту и в жизни. И пусть понимаем совсем не то, что он нам сказал, но все равно стараться понимать надо… хотя никогда и не поймем. Парадокс? Ничего подобного. Так младенцы не понимают действий родителя, но… если не будут стараться понять, то так и останутся дебилами, что значит – младенцами в телах взрослых мужиков.
Он мотал головой, хлопал глазами, ошеломленный и раздавленный моей жидомасонской мудростью высших посвящений.
– Брат паладин, – прошептал он, – как же я глуп… Как я страшусь своего невежества!
– Страх перед глупостью, – произнес я важно, – есть начало мудрости, как мне сказали недавно. Лучше жить тяжело, чем плохо. Запомнил?.. А теперь давай спать.
– Свечу погасить?
– Не обязательно, – ответил я щедро. – Но рассчитывай силы, утром чтобы был свеж и бодр, как огурчик. Или другой овощ, неважно.
