– Конечно, – уточнил я, – предпочел бы, чтобы все остались живы, однако уже реалист, что весьма пакостное состояние… Возвращаемся, Боудеррия.
– Возвращаемся в реальность, – ответила она с некоторой печалью в голосе. – Но реальность… не сама по себе. Она то, во что ее превращаем.
Бобик вскочил, ринулся к арбогастру и сердито гавкнул. Тот перестал хрустеть камешками, повернулся к нему задом, но Бобик благоразумно отскочил.
Арбогастр презрительно фыркнул и рысью подбежал к нам, посмотрел с иронией на лошадку Боудеррии.
Я помог, несмотря на сопротивление ее хозяйки, подняться в расписное седло, сам вскочил как можно бодрее, Боудеррия хоть и друг, но еще и женщина, кто бы подумал, что такое возможно.
Боудеррия с сердитым видом разобрала повод, в самом деле все еще чудится, что позорю ее мужской помощью, словно какой-то там беспомощной кокетливой даме.
Бобик весело скалит зубы, вид у него таков, что все понимает. Она оглянулась, сказала зябким голосом:
– Не представляю, как это все исчезнет?.. Мне даже лягушек и муравьев жаль, как будто они родные!
Я покосился с удивлением, вот уж не ожидал от воительницы такой сентиментальщины.
– Вообще-то, – сказал я, – мы родня не только с Адамом. – Да-да, с лягушками и муравьями тоже. Как со всем животным и неживотным миром!.. До Адама Господь создал солнце и звезды, потом из того же материала, чуть перелепив его по-другому, создал землю, деревья, а затем самых простых таких дочервячков, их амебами зовут… Мы с ними тоже родственники, как и со всем на свете!.. Затем Господь творил существ все сложнее и сложнее, наконец создал человека, который тоже плоть от плоти этого мира!.. А вот эти инозвездные чужаки – уже совсем другое.
Кони медленно пошли рядом, поглядывая друг на друга, Боудеррия спросила с интересом:
– Почему? Чужаки больше похожи на людей, чем наши лягушки!
– То, что похожи на людей, – ответил я авторитетно, – не весьма довод. И мы похожи на рептилий, от которых произошли. У нас тоже два глаза, как у жаб и ящериц, даже по пять пальцев на каждой лапе…
Она сказала с недоверием:
– Ну и шуточки у вас, сэр Ричард.
– Какие?
– Что мы от рептилий, – ответила она с достоинством. – Моя мать вовсе не рептилия. Еще какая не рептилия!
– А-а-а, – протянул я, – я имел в виду наших более далеких предков.
– Вы имеете в виду, – уточнила она, – тех, которые на знаменах рода?.. Я больше видела львов да медведей, но рептилий…
– Рептилии были еще раньше, – заверил я. – Великолепные и грозные! Под их поступью дрожала земля, звери разбегались в ужасе.
– Да? – спросила она с недоверием и живейшим интересом. – Ладно, на такую рептилю я согласна.
Арбогастр, пошептавшись с ее лошадкой, красиво выпрямился, встряхнул гривой, глаза вспыхнули азартом.
– Не спеши, – предупредил я, – а то у меня мысли бултыхаются.
– Он понимает? – спросила Боудеррия.
– Меня все не понимают, – ответил я с упреком, – даже ты. Но Зайчик и Бобик понимают всегда.
Она тряхнула гривой волос, чем-то став похожей на миг на моего арбогастра.
– Не бреши, я тебя понимаю. И ты это знаешь, только признать не хочешь.
В лагере жизнь кипит, как в разворошенном муравейнике. Разведчики Норберта перехватывают на еще подступах воинские отряды, что спешат из дальних земель на великую битву с Багровой Звездой, размещают на заранее разведанных местах, а военачальники торопятся в наш основной лагерь, чтобы представиться и поступить в распоряжение короля, осмелившегося бросить вызов неизбежному.
В мое отсутствие их принимает Альбрехт, но потом все равно идут ко мне. Для всех должны быть слова утешения, бодрости и уверенности в полной победе. Правда, пользуюсь уже обкатанным набором, нет смысла для каждого лорда придумывать что-то свое, я политик и должен иметь наготове общие фразы, пригодные для всех и каждого.
Норберт вышел нам навстречу, двое ухватили арбогастра за повод, явно Норберт дал команду. Я понял, спешился, арбогастра увели, с ним понесся прыжками и Бобик, держа нос по ветру.
Я повернулся к Норберту, он значительно посмотрел на меня и пошел из лагеря. Я выждал чуть, догнал, когда он вышел за пределы охраняемой зоны.
– Барон?
Он оглянулся, суровое лицо вообще как выкованное из стали, даже голос прозвучал так, будто бьет молотком по раскаленной заготовке для меча:
– Неприятность, ваше величество.
– Давайте, – ответил я, понизив голос. – Неприятностей у нас столько, что уже привыкаю. Это если приятность – ахну и упаду в обморок.
– Тогда вон туда.
– Там тропа?
– Троп нет, но кое-что другое…
Он прошел еще по периметру лагеря, заходя с той стороны, где дальше только дикий лес на сотни миль. Я следовал за ним, уже поглядывая по сторонам, заметил, что лесная трава истоптана, пара веточек сломана.
Остановившись, он произнес ровно:
– Как вам это?
Я вгляделся в оттиски следов, сердце болезненно сжалось еще до того, как понял, что вижу. Охотник из меня паршивый, но все же разбираюсь в оттисках копыт коней, коров, оленей, кабанов и прочего зверья, но эти вот… страшно даже вышептать…
Он посмотрел на меня внимательно, я сам ощутил, как кровь отливает от лица.
