По всему телу побежали мурашки, а филигон произнес еще более высоким голосом:
– Смакт, сними путы. И приди в Лоно.
– Мы можем общаться! – повторил я. – Теперь вопрос, кто вы и зачем прибыли?.. Хотя уже знаю, вы – филигоны. Это самоназвание?
– Все трепещет и смиряется перед филигонами, – ответил он. – Смирись и приди покорно. Немедленно убери это, мешающее мне…
– Конечно-конечно, – заверил я, – тут же уберу… как только увижу, что у нас взаимопонимание… и что не навредишь нам… Значит, вы филигоны? Так вот почему понимаю… Почему вы здесь?
– Убери, – велел он настойчивее, – и смирись…
– Погоди, – ответил я, – давай сперва придем к какому-то соглашению.
Он повторил тем же предельно высоким голосом:
– Убери.
– Это что, – спросил я, – предварительное условие? Извини, но за нашим незримым столом переговоров у меня некоторые преимущества. Может быть, на самом деле их нет, но я пока этого не знаю, потому мой голос старше.
– Смакт, – произнес он.
Я спросил в лоб:
– Зачем вы забираете людей?
Он некоторое время всматривался в меня, так бы я рассматривал говорящую жабу или ящерицу.
– Ты тоже смакт, – произнес он.
– Что такое смакт? – спросил он.
– Смакт, – произнес он. – Смакт.
Я сказал терпеливо:
– Непонятно. Можешь объяснить?
Он почти по-человечески пожал плечами, я запоздало понял, просто пробует веревку на прочность, что не просто веревка, а Глейпнир, много лет или столетий удерживавший ужасающего Фенрира, который потом уничтожил весь Асгард и его обитателей.
Я посмотрел в глаза филигона, произнес как можно более высоким голосом, что почти на грани слышимости:
– Давайте поговорим. Всегда дешевле решать проблемы за столом переговоров. Если хотите, можем даже без свидетелей.
Он молчал и продолжал рассматривать меня в упор.
– Это для того, – объяснил я, – чтоб у нас не возникало неловкости. Дескать, предаем национальные интересы и все такое. Не все народу нужно сообщать, верно?
Он молчал, уже отвел взгляд, лицо его подергивается, я пытался расшифровать: эти проявления эмоций могут сказать больше, чем слова, их скрыть или подделать сложнее, хотя тоже можно, но что за игра у этого существа, пока не понимаю.
– Может быть, – сказал я, – мы поможем вам с вашими проблемами. Зачем вам наши люди? Почему терраформируете планету?
Краем глаза видел, как страж поглядывает на меня в недоумении. Даже показалось, что не слышит меня, будто я вообще перешел на ультразвук, но вроде бы не перешел, я же себя слышу, хотя да, это себя, себя мы всегда слышим.
Подождав чуть, я поднялся, сказал ровно:
– Нет желания отвечать?.. Хорошо, вернусь через час. Если не надумаешь говорить, будут приняты меры иного воздействия. Смакт я или не смакт, но тебе будет очень больно. Мы, люди, это умеем делать лучше всего.
Распахивая дверь, услышал гул громких голосов, рыцари яростно обсуждают захват пленного, скорбят о павших и строят планы, как теперь пойдут и всех убьют.
Все разом умолкли, повернулись. Я сказал с порога:
– Граф Гуммельсберг, барон Норберт, лорд Робер… вы тоже, барон Келляве, ко мне в шатер.
Они безмолвно двинулись следом, я быстро прошел к себе, а когда за последним часовой опустил полог, сказал властно:
– Можете сесть, господа. Хотя это не совещание, а брифинг. Филигон упорно называет меня смактом, а что это за, объяснить не может…
– Или не хочет? – уточнил Норберт.
– Не знаю, – ответил я откровенно. – Но, барон, направьте сюда одного-двух умельцев, которые смогут вышибать ответы. Я дал ему час на раздумье, но вряд ли он понимает нашу меру счета. Хотя это неважно. Словом, ответы мы все равно получим.
Альбрехт спросил:
– А если смакты – это то, что там просто едят? Как мы едим коров, овец, рыбу и птиц.
– Проще выращивать там на месте, – сказал Норберт трезво.
– Да, – согласился я, – но если там радиация… я имею в виду плохой климат, и люди постепенно теряют способность воспроизводиться?..
– Или поднимают восстание, – предположил барон Келляве. – За несколько сот лет жизни в неволе можно хорошо изучить врага!
Лорд Робер спросил с недоверием:
– Ваше величество, вы в самом деле говорите на их языке?
Я кивнул.
– Да, но без толку.
– А если это не их язык? – предположил он.
– Их, – ответил я. – Дар понимать у меня от дальних-дальних предков… Я человек традиций, хоть и новатор. Но почему он не ответил? Не понимаю. Правда, мне приходилось некоторые слова придумывать на ходу, у них их просто нет…
Он сказал осторожно:
– Может быть, потому и не понимал вас, ваше величество? Вы иногда такое несете, что хоть убей, для нас это тоже полная тьма. Может, и этот, как вы его… филигон, не совсем филигонит?
Я пробормотал:
– Возможно, вы правы, доблестный сэр. Дело не только в угрозе допроса третьей степени… сам филигон наверняка должен был заинтересоваться, что кто-то здесь говорит на их языке! Почему этого нет?
– Может, он сам не? – спросил он с сомнением. – Немой или туповатый? У меня есть в отряде один такой, но как дерется! Троих умников отдам. А то и пятерых… Нет, пятерых много, а вот четырех…
Он призадумался, я повернулся к Норберту.
