– Да-да, может быть, все мы видимся в последний раз. Граф Альбрехт и Боудеррия уже попрощались со всеми в лагере и поехали в Тоуды. Заодно выгонят последних крестьян.
Я спросил после неловкой паузы:
– Они… тоже напросились?
– Естественно, – ответил он с подчеркнутым удивлением. – Боудеррия – женщина, а это значит, кем угодно прикинется, а граф Альбрехт от вас набрался всяких хитростей.
– Боудеррия, – уточнил я, – своих головорезов взяла?
– Да, – ответил он, – но я проследил, все оставили оружие. Морган и Келлер даже обыскали на всякий случай. Их оружие вон там, отдельно.
Я оглянулся.
– Да-а, хорошая кучка. На целую армию.
Подошел сэр Кенговейн, очень живописный в крестьянских одеждах, которые напялил на себе в три ряда, процедил сквозь зубы с мрачной яростью:
– Держитесь, твари… Теперь заплатите за сэра Влегеда и сэра Радекса…
Барон Келляве сказал строго:
– На моих глазах погибла сотня доблестных рыцарей, так что все мы за что-то да мстим.
Они оглянулись, зачуяв мое приближение, я кивнул издали.
– Вольно-вольно. В любом случае мы весьма не оставим на переданной нам Господом в управление и во владение земле ни одного иностранного филигона. Кто с мечом к нам, тот от меча и. Кто без меча… да какая нам разница? Лорд Робер?
– Готов, – ответил Робер суровым голосом. – Отряд уже.
– Гранаты?
– У каждого по две. Все собрали, что маги успели сделать.
– Ого, – сказал я, – не слишком? Не одни рветесь в бой.
Он пояснил с одобрением:
– Вы наладили, ваше величество! Наладили. Не знаю, что вы за политик, но управлять умеете. Я бы вас поставил надзирать даже за каменоломней.
– Почему именно каменоломней?
– Там труднее всего, – заверил он. – Приходилось, знаю.
– Кандалы не натирали? – спросил я сочувствующе. – То-то у вас лицо.
– Что, – спросил он с недоверием, – заметно?.. Я никому не рассказывал! Было такое, выкуп не внесли вовремя, вот и отправили камень ломать. Три месяца там пробыл.
– Слабых на камень не пошлют, – утешил я. – Значит, вы настоящий лев! Или бык. В общем, что-то рыкающее и грозное.
Из хижины неподалеку вышел отец Дитрих в сопровождении молодого монаха. Тот почтительно поддерживает его под локоть, но, как я увидел с жалостью, и страхует, чтобы великий инквизитор и прелат не запнулся по дороге.
Я сказал громко:
– К нам вторглись хищные животные!.. У них есть язык, как есть он у всех тварей, но у них нет Бога, нет веры, нет высоких идеалов, а что мы без идеалов? У них нет понятия святости, а что мы без святости, без молитвы?.. Потому должны и просто обязаны без всякой жалости и угрызений совести уничтожить это зло.
Сигизмунд вытащил меч, приложился губами к лезвию и воскликнул пламенно:
– Мы это сделаем во имя Христа!
Я покосился в сторону слушающего нас отца Дитриха, сказал так же громко и уверенно:
– Во имя Господа. Аминь.
– Аминь, – повторили за мной воины на разные голоса.
Отец Дитрих приблизился, я поцеловал ему руку, он сказал полувопросительно:
– Последний и решающий?
– Да, отец Дитрих, – ответил я. – Разумеется, с мыслью и Его именем на устах!.. Вообще, отец Дитрих, по моему мнению, человек стал человеком в тот момент, когда подумал о Боге! Когда впервые задумался не о том, как вот щас выйдет из пещеры и добудет семье толстого мамонта на обед, а о том, что будет, когда умрет. Не может же вот так просто исчезнуть? Значит, после смерти куда-то переходит, в какую-то другую жизнь?
Он смотрел на меня пристально.
– Продолжай, сын мой.
– Этот момент, – сказал я убежденно, – и есть превращение животного в человека. А так называемый разум, умение говорить, считать… это все умеют и животные. Любая курица умеет считать свои яйца, проверено на опытах, а волчья стая насчитывает четыреста слов в употреблении.
Он кивнул, повернулся к отборной группе и сказал пламенно и громко:
– Все, кто падет в этой величайшей из битв, попадет в рай!.. Так бейтесь же доблестно! Это сражение, которое церковь одобряет и приветствует!..
– Аминь, – сказал я. – Все, братья, по коням!
Барон Келляве явился в шатер по моему вызову довольно быстро, а по тому, как запыхался и едва выговаривал слова, можно понять, бежал с другого конца лагеря.
Я указал на лавку по ту сторону стола.
– Присядьте, барон. Вот вино, промочите горло.
Он ответил хриплым голосом:
– Ваше величество… Это такая честь… я бесконечно признателен…
– Пейте, – подбодрил я, – прекрасное вино. Вас в десантную группу я не зачислил только потому, что для вас предусмотрено задание намного более. Ввиду его особой важности и предельной секретности миссии я не говорил раньше, только намекнул, а щас самое время.
Он охнул, порозовел, как ребенок, проговорил, запинаясь:
– Ваше величество?
– Задача трудная, – сказал я, – но и доблестная. И от вас зависит, быть дальше роду человеческому или не быть.
Он напрягся, проговорил осевшим голосом:
– Ваше величество? Разве не вы, как древний герой, идете в их логово? И ведете за собой лучших из лучших?
– Ваша задача еще значительнее, – заверил я.
Он смотрел с вопросом в очень серьезных глазах, дыхание уже выровнялось, а голос прозвучал, как зов боевого рога:
– Ваше величество?
