— Местные, — сказал он, — сразу разнесут, что половина нашей армии уже прошла на эту сторону! Вы же знаете, как слухи растут, обрастают. Скоро все королевство будет знать, что наша армия накапливает силы, поджидает обозы, после чего двинется на Геннегау и все предаст огню и мечу.
— И все предаст огню и мечу, — повторил я. — Верно, будем всячески поддерживать этот слух.
Он сказал бодро:
— Чем больше паника, тем выше наши шансы.
— Только никого из чужаков не подпускайте близко!
— Как можно, — ответил он. — Никто ничего не заподозрит, Ваше Величество!.
— Барон, я на вас рассчитываю.
Он заверил:
— Мои люди будут и потом подходить мелкими группами, маскируясь под торговые караваны. Так что видимость будем не только поддерживать, но и расширять.
— Где сейчас Альбрехт?
— Идет с тяжелой конницей, — сообщил он. — Вообще-то не так уж и далеко от нас отстал, но их кони устанут быстрее. Сейчас, наверное, уже собираются на привал...
Я подумал, махнул рукой.
— Ладно, полчаса — не время. Дам еще и ему ценные указания.
Он покачал головой.
— Вы король, Ваше Величество. Ваше ли дело вот так носиться?
— Переходной период, — объяснил я с досадой. — Ничего, все наладим, сяду на трон, напьюсь, передо мной баядерки всякие плясать будут... Эх!
Бобик подхватился, ринулся с такой скоростью, что вскоре исчез, оставив быстро тающее облачко пыли на дороге. Я вскинул руку в прощании, и арбо- гастр пошел ускоряющимся галопом, стараясь догнать обнаглевшую собаку с неспортивными замашками.
Сердце забилось радостнее, вдали возникла и начала стремительно приближаться праздничная колонна красиво и пышно одетых в разные чистые цвета рыцарей, а во главе, самый франтоватый из них, граф Альбрехт Гуммельсберг, барон Цоллерна и Ротвайля.
Даже конь под ним от султанчика из перьев между ушами и до копыт разукрашен, словно собрался на праздник. Остальные разодеты не менее ярко, но граф еще и ухитряется держаться франтом, который даже в самом жестоком бою умеет не запачкаться, разве что получит пару засечек на панцире.
Бобик уже прыгает вокруг него, распугивая остальных коней, выказывает дружбу, арбогастр перешел на простой галоп — рысь и наконец остановился.
Я вскинул руку, рыцари по жесту Альбрехта придержали коней, а сам он на рысях примчался ко мне.
— Ваше Величество?
— Обстоятельства меняются, — сказал я. — Рыцари Ордена не пропускают через Тоннель, но задираться с ними не будем. Вы проберитесь на ту сторону, прикинувшись торговцем, у вас и вид такой... да и вообще что-то в вашем благородном облике есть эдакое хитроватое, будто вы жулик из жуликов. Если сумеете, замаскируйте несколько своих лучших героев, их тоже на ту сторону. А все армию храмовники не пропустят.
Он слушал внимательно и встревоженно.
— А вы, Ваше Величество?
Я скривился.
— Тоже пройду на ту сторону, иначе мы все делаем зря. Наше дело правое. Даже не просто правое, а как бы совсем абсолютно правое! В Сен-Мари мятеж против законно избранного короля, это нелегитимно и очень опасно. Нельзя позволять всяким там свергать королей. Результаты выборов должны быть обязательными для всех, а кто против демократии — того на виселицу!
Он поморщился.
— Ваше Величество...
— Не вашевеличествуйте, граф, — оборвал я. — Я па-анимаю, с какой вы это интонацией! Думаете, о своей шкуре забочусь?.. Конечно, о своей. А заодно и о мировом порядке, примате законности и соблюдении демократичных основ и прав. Разве на всеобщих, равных и демократически прозрачных выборах в Сен- Мари слово и право голоса не были в соответствии с демократическими принципами предоставлены каждому человеку, начиная от герцогов и вплоть до баронов?
— Было, — согласился он, — но сейчас стоит ли возвращаться к той системе?
— Для начала, — ответил я мрачно. — Для начала, граф. На той стороне Хребта я поспешу в Гандерсгейм. Там наши войска. Пусть их немного, но все же... И, главное, подумываю отыскать адмирала Ордоньеса, он не мог уплыть далеко, а у него на корабле король Кейдан.
Он расширил глаза.
— А Кейдан... зачем?
— Надо использовать, — объяснил я. — Победу можно получить в долгой и кровавой резне, а можно и пройти фуксом. Если объявить в Сен-Мари, что мы явились возвращать трон законно избранному правителю, которого, все знают, ненавижу, моя репутация упадет или подпрыгнет?
Он поморщился.
— Понятно, подпрыгнет, но стоит ли восстанавливать на троне осточертевшего Кейдана?
— А репутация? — повторил я.
Он буркнул:
— Не представляю, зачем это в долгой перспективе.
— А зря, — сказал я наставительно, — вы знаете, как часто идиоты твердят фразу: «Я ненавижу ваши убеждения, но готов отдать жизнь, чтобы вы могли их высказывать свободно». Даже не представляете, сколько на свете тупоголовых!
Он посмотрел с великим удивлением:
— Чё, правда?
— А вы сами с дураками не сталкиваетесь на каждом шагу?
— Нет, — сказал он, — я о фразе. Что, в самом деле есть такие, что готовы отдать жизнь...
Я отмахнулся.
— Нет, конечно! Зато звучит как красиво. И чем человек глупее, тем чаще повторяет. И напыщеннее. А так как дураками мир заполнен, то надо делать вид,
