— Я никогда тебе не вредила, — ответила она и посмотрела мне в лицо прямым и вроде бы открытым взглядом, хотя не знаю, бывают ли у женщин открытые на самом деле. — Только мое представление, что тебе хорошо и что плохо, не совсем совпадает с твоим.
— Ты хотела сказать «наше представление», — уличил я. — Заминка была крохотная, но я заметил. Такой вот я замечательный.
— Представление детей и взрослых, — заметила она, — могут не совпадать, не так ли?
— Ну не такое уж ты и дите, — возразил я.
Она улыбнулась.
— Спасибо, Рич, ты умело и вовремя стараешься разрядить обстановку.
— Еще одно хорошее слово, — сказал я.
— Какое? — спросила она и осеклась.
— Да-да, — подтвердил я. — Разрядить.
Она покачала головой.
— А можно встречный вопрос?
— Нет, — ответил я. — Ты не ответишь — и я не отвечу. А врать нам друг другу и так не привыкать.
Она смотрела очень внимательно.
— Рич... обещаю, очень скоро не станем врать друг другу. Я не стану точно. Мне кажется, ты сделаешь ответный жест... Хотя за тебя ручаться трудно.
— Я сам за себя не ручаюсь, — ответил я. — Тебе мороженое? Или пирожное?
Она впервые за разговор улыбнулась.
— Вернемся к тебе?
— Наперегонки?
— Согласна, — ответила она. — Если обгонишь ты, я в твоей полной власти. Если приду первой я, то насилую, как хочу. Идет?
— Договорились, — ответил я и сразу прыгнул вниз.как я и предполагал, Бабетта уже сидит в моем кресле, ожидая меня и вроде бы даже подремывает. Я ввалился в кабинет через окно, тяжело дыша, чувствуя ломоту в суставах и горячую боль в мышцах.
Она посмотрела с сочувствием.
— Нарочно поддался?
Я прохрипел:
— Даже если бы хотел... у нас в крови... побеждать...
— Тогда тебе еще многое предстоит узнать, — сообщила она. — Хотя нужно ли это королю?
— Мне все нужно, — сообщил я упрямо. — Нет, мясо не буду, нутро горит, лучше мороженое...
Она с ласковой усмешкой смотрела, как я жру это дивное лакомство, закинула ногу на ногу, очень нехарактерный жест для этой эпохи, но я сделал вид, что для меня это совершенно естественно, пусть поломает голову еще, осторожно наполнил два фужера шампанским, стараясь, чтобы не пролилось, и она с явным удовольствием начала следить за серебристыми шариками, что появляются на дне и стенках, быстро растут и, отделяясь от них, стремитель-
но несутся вверх, чтобы подпрыгнуть над поверхностью и взорваться мельчайшей винной пылью.
— Как красиво...
— И вкусно, — заверил я. — Не весьма одобряю тех рыцарей, что поили им коней, все-таки зачем нам еще и пьяные кони?.. С другой стороны, понимаю желание сделать приятное своим четвероногим друзьям, что не раз спасали нам жизни...
Она посмотрела с недоверием.
— Шутишь?
— Ничуть, — ответил я.
— Что за королевство, — произнесла она задумчиво, — где таким чудом поят простых коней... Ладно, Рич, когда-нибудь я тебя расколю до самой задницы. А теперь иди сюда, уж я изнасилую тебя, так изнасилую...
Утром я пробудился на смятой постели, чувствуя аромат ее тела, но Бабетты и след простыл, а когда одевался, пришел Альбрехт, покосился на ложе.
— Где она сейчас?
— Хотел бы сам знать, — буркнул я. — Хотя не знаю... может быть, и не хотел бы. Некоторые вещи лучше не знать.
— Лучше, — согласился он, — но мы все равно узнать стараемся. Пусть и себе во вред. Упорхнула надолго?
— Не знаю, — ответил я снова. — Ничего о ней не знаю. А то, что знаю, так мало.
Он спросил деловито:
— Насколько бесследно?
— Следы заметать умеет, — ответил я. — Если вы об этом, граф.
Он пробормотал:
— Если бы удалось лишить всех колец, сережек, заколок в волосах...
— И что?
— Сумела бы, — поинтересовался он, — появляться здесь и уходить так же легко?
Я пробормотал:
— Снимать с женщины украшения не решится ни один мужчина. В них вся сила женщин, даже если те не волшебные.
— Она вела разговоры насчет Юга?
Я посмотрел на него с подозрением.
— Вы как будто подслушивали, граф. Никуда не денешься, придется в самом деле как-то нанести визит императору Герману. Он не говорит, как мне это сделать...
— Еще одна проверка, — сказал он, — ваших умений.
— Как-то доберусь, — ответил я, — хотя еще не знаю как. Конечно, это случится уже после Маркуса. Если выживем.
Он спросил осторожно:
— А что за игру ведете с этой женщиной? Очень опасная штучка.
— Я тоже, — сообщил я. — Еще не заметили?
Он взглянул на меня с недоверием.
— Даже с женщинами?
— Я ж демократ, — объяснил я, — и гуманист. Потому исповедую равноправие. Нужно будет внести на рассмотрение Совета законопроект, уравнивающий женщин в правах с мужчинами, чтобы их тоже можно было четвертовать, вспарывать им животы и отрезать гениталии... А то как-то оскорбительно, их за людей не считают!
Он хмыкнул, сюзерен всегда шутит так необычно,что не сразу и понимаешь, что еще загнет. Как вот насчет равноправия женщин с мужчинами, ха-ха, это же надо такую восхитительную дикость!
Далекий зов я услышал на другую ночь в глубоком сне, мгновенно встрепенулся, начал прислушиваться, но все еще оставался там, когда из тьмы крупно проступило худое лицо аббата Бенедария.
