Завидев меня, подъехал рыцарь могучего сложения, в знакомых оранжевых, как солнце, доспехах, где панцирь постоянно меняет оттенки от ядовито‑желтого до пурпурного. Золотые накладки в виде лилий, стилизованных стрел и листьев клевера украшают плечи, грудь и даже живот, шлем – настоящее произведение искусства, хотя заметно, что утяжелен, для конного турнира важна не увертливость, а мощь удара.
Он поднял забрало, появились смеющиеся глаза сэра Клавдия. Он сказал с веселой почтительностью:
– Мой лорд! Когда в заключение турнира будет групповая схватка, вы возглавите наш отряд?
Я ответил пораженно:
– Сэр Клавдий! Как не стыдно? Мы такие подвиги совершили в Турнедо! Что нам эти семечки… Впереди битва за Гандерсгейм, моя душа уже там, мчится с высоко поднятым мечом…
Он ответил весело:
– Это будет завтра, но сегодня мы тоже живем? Или как?..
– Господи, – ответил я, – я, выходит, уже не так молод, чтобы драться каждый день.
Он весело и вкусно расхохотался, гордый и хвастливый, весь как статуя из металла.
– В ваших доспехах можно идти под венец, – сказал я, – настолько прекрасны! Оружейник вложил всю душу в этот металл. Не жаль подставлять под жестокие удары?
Он захохотал еще веселее, красивый, по‑мальчишечьи удалой, хотя голова на треть уже седая, по подтянутый, никакой грузности или замедленности в движениях:
– Сэр Ричард! У меня душа поет…
– Придушите, – посоветовал я. – Можно наступить на горло и песне, если не то каркает. А то прям как мальчишка…
Он весело посмотрел по сторонам:
– Здесь все мальчишки. Даже женщины! Вон как смотрят, а? И эта… рукоплещут! У меня кровь кипит…
– Кровь кипит, – сказал я, – сходите к какой‑нибудь, охладите жар. Например, к леди Розамунде.
Он дернулся:
– Вы шутите? Это же ваша!
– Ну и что? – возразил я. – Она не жена, я ее не трогаю… Сходите, рекомендую! Не обижусь. Просто возьму на заметку, что если когда‑то нужно будет вам что‑то предъявить, то… сами понимаете, в интересах государства…
Он содрогнулся:
– Нет уж, увольте. Лучше я тоже, по вашему примеру, что-нибудь попроще. Кого-нибудь, в смысле.
Я поморщился:
– Ну что вы такой не рисковый? На турнир дури хватает, а как к чужой леди… это же риск, романтика! Когда опасно – это ж так здорово!
Он посмотрел с подозрением:
– Правда? А чего вы к служанкам?
– Так я ж отец народа, – объяснил я. – Должен быть безупречным. И к народу ближе, они это ценят. Одну по заднице шлепнешь, десять хвастаются, что с тобой спали. Вот так можно без драки и славу обрести, а самому – в библиотеку, в библиотеку…
Он удивился:
– В библиотеку? Зачем?
– А чтоб умным казаться, – объяснил я. – Правитель должен быть умным или хотя бы им казаться. И чтоб Библия на столе на видном месте.
Он подумал, почесал в затылке:
– Гм… А зачем такая слава? Ну, от служанок?
– Значит, – сказал я назидательно, – в государстве все хорошо. Я же олицетворение нации! Почему всегда, как дурак, улыбаюсь? Чтоб все видели, в Сен-Мари решены все проблемы, все хорошо, все поют. Править трудно, сэр Клавдий! Это не железом на турнире бряцать… Поэтому умные с охотой препоручают эту обязанность дуракам, а для нас трудностей не существует!
Он покосился на меня недоверчиво.
– Страсти какие… – проворчал он. – Ни за что не полез бы в майордомы!
– Думаете, – спросил я, – я добровольно? Но жизнь такая, катишься и катишься, а на тебя налипают дела, обязанности, долги, бабы, дети откуда-то берутся, кто-то морду бьет, а ты ж ничего не делал, просто жил!
Он вздохнул:
– Да, мне это знакомо… Только юные да мелкие ухаживают за знатными дамами, а мы, старые кони, понимаем, что проще со служанками. Легче расплачиваться. Хотя я не расплачиваюсь. С какой стати? Они ж все мои… Эх, сэр Ричард, теперь уже и я усомнился. Отказаться от поединка, что ли… Хотя раз уж влез в этот панцирь, то надо тряхнуть стариной.
– Трясите, сэр Клавдий, – сказал я, – только поосторожнее. А то всякое может случиться…
– Я старый конь, – ответил он бодро. – Не впервой!.. О, трубят! Все, пойду отведу душу. Я ведь того, живу.
Он повернул коня, и они с тяжелым грохотом понеслись к турнирному полю.
Я поднялся к трибуне, воссел, леди Розамунда весело щебечет и улыбается, олицетворяет. Я понаблюдал искоса и решил, что ведет себя в точности как нужно, чтобы поддерживался нужный настрой, то есть получила достойное воспитание и как себя вести, и как поддерживать беседу в обществе.
Когда двое на турнирном поле сшиблись с особенным грохотом, ко мне прибежал посланный сэром Жераром слуга из дворца, торопливо наклонился к моему уху и выразительно пошевелил губами. Сэр Жерар в точности выполнил все, что я велел, слуга примчался запыхавшийся, красный, встрепанный, а губами шлепал и жестикулировал очень выразительно.
Я поднялся, сказал быстро:
– Дорогие друзья, неотложные дела требуют моего присутствия. Крайне сожалею, что покидаю такое прекрасное зрелище…
Леди Розамунда мило, хоть и чуточку разочарованно, улыбнулась, а граф Ришар, барон Альбрехт и все, кто сидит рядом, с сочувствием повздыхали.
