– Не передергивайте, – сказал я мрачно. – Я сказал, это идеальные законы. Прекрасные и справедливые. Но чтобы работали, их нужно снабдить подзаконными актами. Пунктами и подпунктами. Когда, кому, за что и сколько. Законы Христа – это основа, фундамент, но на фундаменте не живут. Сперва нужно построить стены, возвести крышу, вставить двери и окна, завезти мебель…
Отец Гэбриэль торопливо вмешался:
– Скажите, а не гордыня говорит в вас, когда вы решили, что можете подправлять законы Христа?
– Не подправлять, – уточнил я, – а развивать. На его фундаменте строить стены. Или хотя бы положить кирпичик. Таких, как я, надеюсь, много! Вырастут стены, возведем прекрасное здание. А тот, кто надеется, что законом «Ударившему по правой щеке подставь левую» можно воспользоваться, жестоко обломится. Я уже знаю ряд подзаконных актов насчет нырка под руку, двойного разворота с ударом ногой в челюсть или в пах и прочих интересных моментов толкования этого красивого закона.
Отец Гэбриэль злобно ухмылялся и так торопливо строчил на листе пергамента, что сломал перо, торопливо схватил другое и, не отряхнув каплю чернил, стал спешно записывать мои крамольные слова.
Кардинал с укоризной покачал головой.
– Вы гораздо более опасны, – проронил он, – чем полагают в Ватикане. Хорошо, сэр Ричард, на сегодня все. Можете идти.
Сцепив зубы, чтобы не выругаться, я произнес сдержанно:
– Счастливо оставаться, святые отцы. Да будет ваша работа угодна Господу.
Глава 17
Меня раскачивало от бешенства так, что хватался за стены. В глазах кровавая пелена, давление как у парового котла перед взрывом, дыхание обжигает горло.
В саду воздух вокруг меня зашипел, как масло на раскаленной сковороде, кто‑то шарахнулся в сторону, потом донеслось испуганное, что господин гневен, лучше не попадать под горячую руку. Я понимал, что сейчас натворю нечто, о чем буду всю жизнь жалеть, могу вообще что‑то непоправимое, а то хуже всего – непотребное, старался дышать глубже, напоминал себе настойчиво, что мелких и дрянных людей немало даже в Церкви, но я не они, я вообще-то все равно орел и умница, как бы под меня ни копали, я должен взять себя в руки, не всегда же я такое дерьмо, что брать противно…
В сторонке послышалось осторожное покашливание. Отец Дитрих остановился и смотрел на меня тревожными глазами.
– Сын мой, – произнес он успокаивающе, – на тебе лица нет! Что стряслось?
Я прорычал:
– Мир рухнул, отец Дитрих!
Он покачал головой:
– И тебя раздавил?
– Нет, – рыкнул я. – Держу вот на плечах.
– Поставь на место, – посоветовал он. – Трудно?
– Еще как…
Он посмотрел на меня с непонятным выражением в глазах:
– Ты еще не поколеблен в вере, сын мой?
Я огрызнулся зло:
– Из‑за чего? Из‑за трех крыс, простите великодушно, из Ватикана? Ничуть, отец Дитрих. Чем дольше живу и чем больше вижу людей, тем сильнее верую.
– Это хорошо, – произнес он почему‑то со вздохом. – Да, это хорошо… Но в Ватикане говорят, что верующий всегда чуть‑чуть сомневается в своей вере, только неверующий твердо уверен в своих сомнениях.
Я в удивлении покачал головой:
– Отец Дитрих, что за крамола?
И хотя в моих словах звучала шутливость, он ответил очень серьезно:
– Верующий, который не знает сомнений, не обратит в свою веру сомневающегося. Это аксиома. А мы призваны обращать, спасать души от мирского тлена.
Я согнал с лица горькую усмешку, отец Дитрих вообще вроде бы никогда не шутит, ответил ему тоже серьезно:
– Я понимаю, отец Дитрих. Человек сомневающийся – человек ищущий. Это наш человек. А не знающий сомнений… это вообще-то страшный человек.
Он кивнул и сказал очень осторожно:
– Люди никогда бы не стали верить в Бога, если бы им не разрешили верить в него… неправильно.
Я застыл, переваривая, отец Дитрих тоже не шевелится, наблюдает за мной, это тоже крамола, но высокая крамола, которую могут позволить себе только высшие иерархи Церкви.
– Неправильно? – переспросил я.
Он кивнул:
– Ты понял, сын мой.
– Надеюсь, – прошептал я. – Мы все, если на то пошло, верим в него неправильно, ибо непостижим Его Путь и дерзновенны для нашего ума Цели… Но мы верим, каждый по-своему. У ребенка одна вера, у солдата другая, у женщины третья. Если удастся обратить троллей и… прочих, у них будет своя вера, где Христос будет зеленым и с перепончатыми лапами… но это не будет кощунством, ибо если от чистоты сердца, то Господь узнает себя и в перепончатой жабе.
Он перекрестил меня, я поцеловал ему руку от чистого сердца, ну нет унижения поцеловать руку такому человеку или красивой женщине. Даже у самого гордого и надменного нет внутреннего протеста…
– Иди с Богом, – сказал он, – сын мой. И трудись на благо. Ибо трудиться на благо – это трудиться на Господа.
Мои телохранители рассыпались шире, чем обычно, иду, как в пустоте, всех отгоняют, чтобы в раздражении не зашиб кого, только у самого входа меня встретил начальник дворцовой стражи.
– Соболезную, – сказал он хмуро. – Они и меня чуть ли не пытали… Все под вас роют, гадости выискивают! А нельзя ли как-нибудь… ну, удалить?
Я насторожился:
– Например?
