Сигизмунд раскрыл рот, а Зигфрид окинул меня внимательным взглядом, сказал задумчиво:
– А ведь вы не были простым рыцарем, сэр Ричард, не были… За что вас разжаловали?
Я засмеялся:
– Сэр Зигфрид, я мог бы напыжиться и важно кивнуть, сбрехать что-нибудь, дабы снискать ваше уважение еще больше, но примите во внимание мой возраст! Разве в мои годы уже водят войска?
Он покачал головой.
– В странах, где спят на ходу, не водят. Там все подается как награда за преклонные годы. А вот в молодых землях, где все бурлит… Александр Македонский в девятнадцать лет покорил весь мир!..
Я развел руками.
– Стыдно признаться, но я как раз из того мира, где войска начинают водить, когда внуки уже бегают, на коней садятся. Правда, можно учиться, глядя на других.
Он кивнул, посмотрел на Сигизмунда многозначительно. Мол, я же говорил, что сэр Ричард если не сам генералиссимус, то из генералиссимусьей семьи, в детстве сиживал на коленях генералиссимусов и слушал тайны побед и способы защиты замков.
Я развел руками, их не переделаешь, отправился наверх в прямом и переносном смысле: чем выше, тем замок благороднее, дальше от простолюдинства, грубости, даже выше по эпохам – на первом этаже словно бы раннее Средневековье, на среднем – среднее, а на третьем то ли позднее, переходящее в рыночные отношения, то ли вообще в магию, будь она неладна, эта магия – это недонаука или наука в шелухе, а я до сих пор не знаю, откуда ток берется, почему вода мокрая и как телеграммы из Америки в Европу идут по морскому кабелю, но остаются сухими…
На втором этаже я снова попробовал заглядывать в комнаты, ощутил отчаяние. То ли с памятью моей что-то стало, то ли за время моего отсутствия произошли изменения. Одно успокаивает: я отчетливо видел помещения целиком, даже самые громадные, не то, что сейчас увижу на третьем, самом жутком этаже…
Весь третий этаж освещен намного лучше, чем нижние. Я бы сказал, почти как мощными электрическими лампами. Массивные светильники из зеленоватой меди дают хороший устойчивый свет, я не услышал привычный запах горелого масла, пусть даже душистого, просторный холл производит достойное впечатление, и я, тяжело вздохнув, заставил себя направиться к покоям Галантлара. Вот за этой дверью он спал, здесь отдыхал, здесь у него должно храниться самое ценное. Не случайно же эта дверь не поддается никаким уговорам. Завтра с утра пусть попробует кузнец, если и он не сможет, то дверь выставим целиком. Либо один хороший удар молотом, либо просто продолбить стену около двери, только и делов…
Неожиданная мысль пришла в голову: что это я прусь все наверх, как люмпен, аристократы как раз в погоне за парижскими тайнами опускались на самое дно, ведь и там человек звучит гордо, пусть и трагически, хотя, если честно, «обезьяна» – звучит объективнее.
У выхода в донжон возле дверей сидели двое, красновато блестели под закатным солнцем доспехи. Донесся хриплый голос Ульмана:
– Не удавалось Коклеру взять Нант ни штурмом, ни осадой, а долго воевать у него терпения не хватало, вот и уехал в Шарлейль на ежегодное ристалище. Он был единственным в их роду, кто не только брался за копье и меч, но и как будто силу всех предков и родственников собрал в себе! Он в полном вооружении брал коня на плечи и бегал с ним, даже прыгал, а когда доходило до поединков, ему не было равных. Он дальше всех бросал наковальню, попадал стрелой в самую середку мишени, будь ею даже кольцо королевы, подвешенное на шелковой нити, а всех противников выбивал из седла с первого же удара…
– Нет, – возразил Гунтер, – тебя он выбить не смог!
– Но у меня лопнула подпруга, а это засчитали за поражение…
Я остановился, незамеченный, прислушивался. Гунтер сказал с непривычной для него горячностью:
– Несправедливо засчитали!
– Ну, – донесся философский ответ Ульмана, – правила не мы установили. Думаю, что, если бы подпруга лопнула у него, ты бы громче всех орал, что победу я получил незаслуженно?
Гунтер сказал с издевкой:
– Ты бы точно, как дурак, позволил бы противнику переиграть бой.
– Ну, теперь говорить об этом поздно. В прошлый раз он выбил из седла всех, а прекрасная Гильда была объявлена королевой турнира. Надменная, белолицая. Глазом не поведет, но когда он подъехал к ней за наградой, когда его конь преклонил перед ней колени, она покраснела, как маленькая девочка. И руки дрожали, когда надевала ему на голову венок победителя. Именно тогда и вспыхнула между ними та страстная любовь, о которой потом даже песню сложили…
Гунтер сказал ехидно:
– Смотри не зареви! А то уже голосок дрожит, как лист перед травой…
Я нарочито затопал громче, пошел в их сторону, позвякивая ножнами. Оба подхватились, смотрели с ожиданием и готовностью выполнять приказы. В спокойной стойке Гунтера я угадал профессионализм бывалого воина, хотя и непонятно, как это он мог кого-то выбить на турнире, ведь к участию допускают только дворян не ниже чем в третьем поколении.