– Ты не на моем месте, чайка Джонатан, у тебя здесь свое, – ответила Марта, тоже вытащила наушники и направилась к Макдаку.
Было девять утра, и оставался ровно час.
Неделю отбора я прожил с тем ощущением, которое всегда охватывало меня на взлетной полосе: скорость нарастает, хотя ты сам будто не движешься с места. Остро помнился холод в животе и бешеный восторг, когда прежний состав балетной труппы (те, кто работал с Редой по 10 лет!) заходил в зал, а нас переставляли то к одному, то к другому из них. Первые два дня мне удавалось держаться довольно спокойно, пока фильтровали по принципу «слышит – не слышит музыку и акцент», «танцует – не танцует», «тянется – вообще не тянется». На проверке данных я чувствовал себя почти в составе, особенно когда хореограф, посматривая на мои шпагаты с подоконника, поднял меня на ноги и спросил, где я танцевал раньше.
– Россия. Петербург, Михайловский театр.
– Were you a soloist? – спросил Реда, глядя на меня пристально.
– Never, – ответил я честно, подавив желание приврать. Я знал, что никогда не буду премьерить в русском балете, и танцевать классический балет стало скучно уже в первый год в Михайловском, так зачем вспоминать перспективы детства.
– Do you know why?
– I can't believe in our classic dance.
– Russians have the best ballet school in Europe.
– They say – in the world, – не удержался я.
– Oui, – слегка улыбнулся Реда, – and what's problem with ballet?
– I don't feel it. I was bored.
– So… – он посмотрел на меня очень внимательно, – who are you in Verone?
– Montecchi. Le Montaigu.
Он коротко кивнул, повернулся к другим ребятам и как будто ни разу не смотрел на меня больше за остаток дня.
На третий день был перерыв. Логика подсказывала, что надо выспаться, отлежаться на кровати с целью расслабления мышц и вообще поесть. Есть первые два дня кастинга я почти не мог, потому что утром ничего не лезло, а отпускали нас после 18.00, когда все магазины в Париже, кроме Галери Лафайет, закрыты на три амбарных замка. Марта, правда, днем покупала орехи, кукурузные хлопья и чай, но это меню давало больше хруста, чем сытости и удовлетворения.
Проснулся я все равно в семь утра, за окном была непроглядная ноябрьская темнота, все в хостеле сладко спали. В Академии Вагановой каждый приобретал свои бесценные умения: кто-то не ел после 14.00, кто-то на целый учебный день надевал улыбку, а я вот научился вставать в семь утра, даже если лег в четыре.
Накатывала сильная хандра, болело по-дурацки ушибленное вчера дверью в метро колено, а еще непонятно было, что делать с Мартой. Эти двое суток я почти не видел ее, кроме вечернего заплетания косы (при виде этих текучих волос внутри у меня что-то холодело, как перед прыжком на сцене). Она не писала мне смсок, не задавала первая никаких вопросов, внимательно выслушивала, что сегодня случилось на кастинге, но никаких идей и мнений не высказывала. Что, впрочем, меня полностью устраивало. Но что она делает днем, пока я на кастинге? И когда она собирается домой? И почему вообще поехала со мной сюда?
Пока я все это думал, одолевая хандру, Марта проснулась и стала шуршать где-то внизу расческой. Я свесился с кровати, наблюдая за этим сакральным действием. Она держала голову очень ровно и медленно пропускала пряди сквозь все пять пальцев, скручивая их в маленькие косички от затылка наверх.
– Bonjour. Это будут афры? – шепотом поинтересовался я.
Она вздрогнула и выронила расческу. Прямо на пол, далеко от себя. Замерла с поднятыми руками и охапкой косичек в ладони, растерянно глядя на пол. Я соскочил с верхней койки и подобрал расческу.
– Что такое афры? – спросила она, перехватывая другой рукой косички и с силой заворачивая их в узел.
– Афрокосички. Не видела никогда?
– Нет, – она мотнула головой с узлом из косичек. – Не знаю, как что называется. Всегда плету что-то, что само выходит.
– Почему у тебя такие длинные волосы, Марта?
– Выросли, – она пожала плечами. – У старообрядцев не стригут дочерей обычно, кончики ровняют, и все. У меня еще не самая длинная коса в храме была.
– А ты старообрядец? – от удивления я даже отступил на шаг и пригляделся повнимательнее к ее крестику. Крестик она носила на очень короткой цепочке, так что он постоянно выбивался из-под одежды.
Она кивнула, не вдаваясь в подробности, только убрала крестик за ворот.
– Даже не знаю, кто такие старообрядцы, – сказал я, оглядывая ее с возрастающим интересом. – Что-то помню про Никона.
– Это было давно, – Марта зачесывала волосы, упорно не глядя на меня. – Четыреста лет назад. Даже пятьсот.
– А в какую церковь ходят старообрядцы?
– В старообрядческую, – сказала она так терпеливо и вежливо, что пришлось унять свой интерес к истории.
Минут десять мы сидели каждый на своей кровати, затем Марта очень спокойно позвала:
– Джонатан.
– Что? – уныло отозвался я.
– А ты ходишь в какую-то церковь?
– Нет.
– Вот поэтому мне не хочется рассказывать.
– Я просто хотел как-то начать разговор.
– Начни с балета.
