– Лица на сцене, какие нужно в музыку, – сказал он (видимо, на своем танцорском языке). – Какие эмоции, такое лицо и делаешь. Морда кирпичом не сойдет, уж простите. Это же сцена! Идеально, если чувствуешь все положенное, но я почти не знаю дословных переводов, поэтому ориентируюсь на общую эмоцию. И да, это откровенно плохо. Сегодня вот не справлялся.
– Наверно, тебя сбивало с толку мое лицо в зале, – мрачно сказала я.
– Нет, просто мои двадцать были не такие, – усмехнулся он. – Ни одной новой песни я сразу не понимаю, а пока пойму, мы ее уже выучили и ставим следующую.
– Ты всю жизнь жил в этом мире голых рук и распущенных волос, и что же…
– Что? – Джонатан поднял брови. – От рук и волос иммунитет вырабатывается быстро. Поддержкам учишься еще в подростковье, они максимально контактные, да, но это очень сложный элемент, и там некогда… ммм… слушать свое сердце. Волосы, кстати, вообще бесят. Они глаза выхлестнуть могут. И запутываются в долю секунды. Я до сих пор не научился так, как надо бы, танцевать с этой гривой. К премьере бы успеть, а то, пожалуй, отменят дреды и велят налысо побриться.
– А ты не умел?
– Нет, – он пожал плечами, – в балете я стригся, как все. Там гриву не носят. Хвост уже после Академии отрастил. Но такого, как здесь, мне делать не приходилось. Никто из балерин не смог бы так резко махать головой, как делают наши девочки. Я первые дни постоянно подходил и просил мне показать, как они это делают. Всю голову открутил, пока начало получаться. Ну да это с любым элементом, не привыкать. А к раздетости тем более привыкаешь. Когда кругом тебя с пяти лет девочки в шортах и купальниках, через десять лет у тебя прививка от излишней впечатлительности. Тело само по себе ничего не значит.
Он встал, потянулся, подошел к окну.
– Я не знаю, как это объяснить. Тому, кто в этом не варился, наверно, не поверить, действительно. Со стороны – легкость, флер и какие угодно соблазны. Не знаю уж. Никогда не мог смотреть РиДЖ как источник мечтаний. Всегда видел в нем только хореографию, всегда прикидывал, мог ли бы я это, это и это. Видишь, и слов не выучил, только постановку. Думаешь, это легко и красиво? Ну, думай. Хочешь меня ревновать к каждому из состава? Ревнуй, что я сделаю. Но ты же не к девочкам меня приревновала сегодня, а к самой этой сцене. К этой музыке. Видела les rois du monde? «Королей мира»? Хотя бы на ютубе? Разврат и ужас, да? Но вообще-то это невероятно сложная акробатическая схема на дикой скорости. Вот на дикой. Три минуты гонок по сцене. А знаешь, сколько там элементов, в которых мне кажется, что вот прямо сейчас я убьюсь об эту сцену, паркет или партнершу? Так это мы в кроссовках репетируем. А девочки будут в самом спектакле танцевать в латине, – ну, на каблуках. Угадай, о чем они думают? Не о нашем прессе и не о наших волосах, я уверен. Я всегда хотел в «Ромео и Джульетте» выступить в составе Монтекки, именно ради «Королей мира», но когда этот кусок ставили, я был близок к тому, чтобы вообще от всего отказаться. Потому что самые откровенные и быстрые сцены – самые технически сложные. Помнишь, с какими синяками я приходил?
Я молчала и смотрела на него, не отводя глаз. У него светились глаза, и хотя вся набранная усталость словно придавливала его к земле, он снова был артистом. На сцене сегодня я видела у него именно такие глаза.
– Марта, я ведь ничего не знаю о том, как живут в религиозных семьях. Если бы ты хоть что-нибудь про себя рассказала, я бы этот разговор раньше завел. Но я решил, что девушка, способная уехать с первым встречным в Париж на неделю, сама разберется во всем. А ты молчишь. У тебя внутри этот кипяток, а ты молчишь. Как будто говорить не умеешь.
– Кипяток? – я поднялась с колен и подошла к нему. Он не поворачивался.
– Теперь ты решил на меня обидеться, чайка Джонатан? Я не умею говорить. Сам видишь.
– Нет, – просто сказал он, – я не решил обидеться, но мне трудно. Мне здесь каждую минуту трудно. Мне трудно в чужом языке, который я не знаю и который учу на ходу. Мне трудно в чужом городе, я много раз был в Париже, но жить здесь – совсем не то, что красиво гулять. Мне трудно жить вдвоем на этих двадцати метрах, потому что я всегда жил один в своей комнате, а с восемнадцати – один в квартире. Мне трудно на сцене, потому что я никогда такое не танцевал и репетирую даже во сне, и боюсь травмы, потому что она все перечеркнет. И больше всего мне трудно, что ты молчишь и молчишь, и я ничего о тебе не знаю, а сегодня я пришел – и тебя нет, и телефон выключен, и я не знаю, что случилось.
Я тронула его ладонью по плечу, он быстро глянул на меня и снова перевел взгляд в окно.
– Надо как-то нам языки учить, Марта. Мне французский. Тебе русский. Или, может, язык тела.
– Не знаю я твой язык тела, – убрала руку с его плеча я, – чего ты хочешь, если у меня до тебя никого не было.
– Претензия века, – рассмеялся Джонатан, – кажется, мы предъявляем ее друг другу и себе весь день. Кому рассказать.
