Главное было сказано и не было сказано. Главное, что они поняли друг друга — и он, и Белоненко. Москву беспокоят народовольцы. Гангрена, как сказал Пандаревский Болеслав Феликсович (у нас хоть и провинция, а домашнее задание тоже делают в срок, и о Пандаревском кое-что узнали загодя). Что ж, гангрена нам ни к чему — и воняет, и руки-ноги жалко терять. Пальчик куда ни шло, с пальчиком расстаться можно, с мизинчиком. Хоть и мизинчик жалко, да чего не сделаешь ради общего здоровья. Приходится жертвовать мизинчиком, но мы и здесь постараемся — не весь палец отдать, а самый кончик. Дадим Москве народовольцев. Этого добра в городе на сотни счёт, просто люде ёще не знают, что они народовольцы. Но генерал в этом деле дока. Организует и «Народную Волю», и «Общество охраны природы», а нужно будет «ДОСААФ», представит во всей красе и «ДОСААФ». С чистосердечным признанием, списком зарубежных покровителей и прочими деталями.
— Раиса Матвеевна, — сказал он секретарше по внутренней связи, — кто на прием?
— Волков, Семенов и новый директор стадиона Попригин Сергей Анатольевич.
— Извинись и попроси немножко подождать, обстоятельства требуют, а через двадцать, нет, через пятнадцать минут приглашай, — вежливость есть точность вторых лиц губернии.
— Хорошо, Степан Григорьевич.
Слюнько встал, прошел в комнату отдыха. Открыл бар и налил виски — пятьдесят граммов, ничего страшного. Напуган? Нет. Страшно? Конечно. Не каждый день убивают губернаторов. А где губернатор, там и верные его помощники. Команда тонет вместе с капитаном. Или спасается вместе с капитаном.
Он выпил по-простецки, как водку. Односолодовое, подумаешь. И закусил икрой. Нет, что ни говори, закуска отменная.
Слюнько вытер губы салфеткой, глянул в зеркало. Вид спокойный и уверенный, то, что нужно.
Он вернулся в кабинет, посмотрел на часы. Есть пять минут, чтобы отдохнуть.
И довольно.
В автобусе я был неприметен. Один из многих. Слился с окружением. Мимикрифицировался. Напустил на себя утомленно-агрессивный вид. Впрочем, особо стараться нужды не было, он у меня как раз такой последние часы — утомленно-агессивный. Значит, потихоньку вписываюсь в реальность.
Итак, моя жена Лика и некий Игорь, возможно, жандарм, почему-то желают моей гибели. Игорь располагает достаточной властью, чтобы приказать пятерым служивым убить меня и замести следы. Но делать это пришлось скорее тайно, чем явно. Было бы явно — зачем тогда деидентификация и полевые условия? Повезли бы в процедурную, или как у них называется это место, и с чувством, толком и расстановкой выполнили бы назначенные процедуры. Однако ликвидацию решили провести в лесочке, у свалки, в антисанитарных условиях. Это не власть, это злоупотребление властью.
Отсюда следует, что операция против меня несанкционированная, и проводится по партизански, на общественных началах. То есть в интересах самого Игоря, а не организации, которую он представляет. В прогнившем мире атлантидов подобное развитие событий вполне вероятно. Полицейские покрывают преступников, врачи делают бесполезные, но дорогостоящие операции, чиновники торгуют должностями, примеров не счесть. В этом мире, похоже, учатся у атлантидов, но выходит грубо, уродливо и через пень-колоду. Как это обычно и бывает на оккупированных территориях. С покорёнными не церемонятся
Вот и Игорь делает какой-то собственный гешефт, на который его контора смотрит сквозь пальцы. Я — объект этого гешефта. Поначалу думал, что первостепенный, что дело в недвижимости. Сейчас начинаю сомневаться. То есть жилье жильём, наследство наследством, но есть и другие причины желать смерти мне — в смысле Виктору Брончину. Шалости с захватом чужого жилья организацию Игоря интересуют мало, покуда подчинённый послушен и справляется с основным делом.
Но — справляется ли? Гибель пятерых служивых нужно объяснять. Почему погибли? Как погибли? Их убил Виктор Брончин? По какой причине? И где доказательства? И кто, собственно, такой этот Брончин? Почему мы им занимаемся? А подать-ка дело Брончина на стол!
Придётся отвечать, по какой причине Брончина повезли в лесок на свалку. А ещё придется искать доказательства, что погибшие служивые — дело рук Брончина.
Отпечатки пальцев? Но отпечатки пальцев — следствие генетической фиксации. А я с генами немного поработал, и уже в своей (то есть Брончина) квартире был с иными отпечатками. И в машине, если не сгорит дотла, найдут отпечатки неизвестного субъекта. Да ведь сгорит, не найдут. Но остались в квартире, на кофейной чашке, не зря же меня угощали кофе.
Кстати, сейчас я опять изменил узор на пальцах и ладонях. Как и внешность. Немного, чуть-чуть. Но по ориентировкам, если таковые разошлют, опознать меня трудно. Да что трудно, невозможно. Сейчас я был худощавым блондином, особые приметы — оттопыренные уши. Фотокарточки? Видел я эти фотокарточки у автостанции. За сто лет прогресс в фотографии мало коснулся розыскной работы. В технике ли дело, в кадрах — не знаю. Но если и будут розданы отличные карточки Брончина, я на них похож слабо. Главное — другие уши.
