Пока я предавался размышлениям на продавленном сидении автобуса, подошли вербовщики с последним работником. Они, судя по всему, рассчитывали на большее, но поджимало время.
Парень сел за руль, девушка взяла микрофон.
Автобус тронулся.
— Не будем понапрасну терять время. Объясняю, что от вас требуется. Мы едем на полигон утилизации санкционных продуктов. Вы — рядовые москвичи, возмущенные тем, что в страну поступает запрещённая еда. Вам на эту еду плевать — буквально. Плюйте, топчите, пинайте её. Представьте, что еда отравлена, что её подбросили, чтобы убить вас и ваших родных. Вообразите и поверьте. Главное — поверьте. Враги напичкали отравой продукты и привезли в Москву в надежде, что доверчивые русские люди купят и отравятся. Врагов у нас много, вы это знаете. Вы увидите ядовитый сыр. Вы увидите ядовитые яблоки и виноград. Вы увидите ядовитую рыбу. Но вы не простачки. Вы предупреждены — и спасёте людей от ядовитой дряни! — с разными вариантами девушка повторяла это снова и снова. Каждый из нас должен был представить, как мучается, поев пирожное с битым стеклом. Или как умирает ребёнок, выпив отравленное молоко. Система Станиславского на скорую руку.
Потом девушка прошла по автобусу, переписывая нас. Для ведомости. Верила на слово, документов не спрашивала.
— Половину, поди, присвоит, — сказал вполголоса творческий работник, сидевший позади меня. — Сэкономит на нас.
— А зачем тогда мы соглашаемся? — спросил я.
— Из-за второй половины. Половина лучше, чем ничего.
Ехали недолго, минут сорок. За это время каждый возненавидел и отравленную еду, и коварных врагов. Ещё немного, и ненависть переросла бы в безразличие, но мы приехали.
Полигон по утилизации продуктов располагался на окраине Москвы, там, где она начинала распадаться на островки, и представлял собой пустырь, окружённый хлипким заборчиком из горбыля. Возможно, тоже сэкономили — по документам неприступная преграда, а не сооружение до зимы. Или же экономия разумна, не век же уничтожать продукты. До зимы поработают, и баста.
Неподалеку от ворот, тоже не могучих, стояла небольшая, человек на пятьдесят, группа людей. Тоже массовка? Но, в отличие от нас, люди были разные. Славяне, горцы, выходцы из Азии, мужчины и женщины, молодые и старые, одетые хорошо и одетые ужасно. И другой автобус, возле которого прохаживались совсем другие люди. Полиция. Шлемы и бронежилеты, крепкие ботинки и большие дубинки. Полицейских было вчетверо меньше, чем гражданских, но случись что, я бы поставил на полицию триста рублей и сухой паёк в придачу. Видно было — знают, умеют, могут и хотят.
Невзрачный мужичок распахнул ворота, и мы въехали внутрь.
— Выходим, выходим! Через заднюю дверь!
Через заднюю — потому что на заднем сидении автобуса были сложены плакаты на палочках и флаги-триколоры. И палочки хлипкие, и древки. Символ демонстрации — дунь, и переломится.
Мне достался плакат «Не продамся за Хамон!»
Легонький плакат, непрочный. На одно представление.
На полигоне, то ли поджидая нас, то ли для порядка, стояли сторожа. Шесть душ. Синие фуражки с красными околышами, синие гимнастерки, синие шаровары с лампасами. И у каждого нагайка. Но все пешие, ни одной лошади. Для кого нагайки? Странные в Москве сторожа.
Нас подвели к продуктам, уложенным на землю с любовью и умением. Ящики с яблоками, ящики с бананами, ящики с сыром, ящики с бутылками. Поглядеть, так еды здесь видимо-невидимо. А посчитать на пальцах — тонны полторы, не больше. Не то, чтобы полторы тонны мало, нет. Но обыкновенно сообщают об уничтожении сотен и сотен тонн контрабандной еды.
Рядом с беззащитными продуктами стоял аппарат на треноге. Маленький аппарат, посмотреть, так игрушечный. Для киносъемки, вернее, видеосъемки, плёнкой тут не пользуются. А рядом с аппаратом стоял оператор. Чуть дальше приготовился к работе бульдозер.
— Плюйте и пинайте, — скомандовала девушка. — Это яд, которым хотят отравить вас и ваши семьи.
Мы стали плевать на землю и пинать ящики. Кто-то перестарался, ушиб ногу и запрыгал на здоровой.
— Мы тут не комедию снимаем, а народный гнев. Дайте мне гнев!
Мы старались. Получалось, прямо скажем, неважно. Будь мы сытыми… Да только сытые на такую работёнку не согласятся. А несытые в дороге проголодались.
— Это яд, отрава, плесень! — подбадривала нас девушка, но тщетно — с каждой минутой голод становился сильнее, а воображаемые яды слабее.
— Ладно, хватит, — сдалась она. — Теперь встаньте вот сюда, и, когда бульдозер будет давить продукты, радуйтесь и размахивайте флагами и плакатами.
— Чему радоваться-то? — спросил один из тех, кого я пометил вопросительным знаком. Первый Под Вопросом. — Положим, я третий месяц без работы, жена дома с ребёнком годовалым, в холодильнике шаром покати, где посыл к радости?
— Ваш ребенок будет жить без отравы и вырастет на отечественных продуктах!
— Тех, что из пальмового масла? Не прокатит.
— Радуйтесь, что получите триста рублей!
— Триста рублей это хорошо. На триста рублей я куплю… даже не знаю, что я куплю на триста рублей…
— Не хотите работать — отойдите в сторону, — жестко сказала девушка.
