Всего вышло двадцать две коробки и, отдельно — коробочка из-под обуви с пятитысячными купюрами. Но до чего же утомительно было считать эти миллионы! Сейчас хоть машинки помогают, быстросчётные, а каково было прежде, когда всё приходилось делать вручную? Впрочем, прежде такие деньги, девятьсот тридцать миллионов, губернский чиновник даже и представить не мог. Другие были рубли, другие были чиновники.
Мачрук тропинку на Запад, видно, пока не нащупал, а посредникам не доверял. Крестьянская натура. Да и процент за переправку и легализацию денег посредники с провинциальных чиновников драли непомерный. Потому Мачрук хранил деньги в том виде, в котором получал от дорожных фирм. В России живём, Россией кормимся, зачем нам чужая земля? Кто ему на чужой земле даст распоряжаться подрядами? И потому чужих он не любил не только по велению свыше, но и вполне искренне. Им дай волю — съедят! Впрочем, он допускал, что с Россией придется расстаться. Потом, на пенсии. Или обстоятельства так сложатся. Он уже присмотрел домик на берегу моря, но не в чужой Франции, тем более, в Англии, а в Болгарии, стране, где и буквы русские, и народ, хоть и чернявый, но на нас похожий. В Бога верует.
О Мачруке они не гадали, не выдумывали. Знали наверное. У каждого губернского Мачрука есть свои доброжелатели, к ним нужно только подход найти. Ведь не банки же грабить. Да и нет в банках столько денег, сколько спрятано в кладовочках губернских чиновников.
— Подзаработать не хотите?
Работу мне предлагали парень и девушка, оба лет двадцати пяти. Плюс-минус два года. У парня, скорее, минус, у девушки плюс. Они встретили меня у входа в метро. Рядом плакат «Творческая работа на три часа с дорогой».
— Что за работа? — спросил я.
— Телевизионная съёмка. Три часа на всё про всё. Триста рублей плюс литр вина и сухой паек, — сказал парень.
Да уж. Слияние с населением прошло успешно. Одежда, пусть простенькая, но совсем недавно новенькая, теперь выглядела, как с пугала. Так одеваются не все москвичи, даже не половина, но треть точно. Да и сам я выглядел соответственно. В человеке всё должно работать на образ — и лицо, и одежда, и походка, и улыбка. Глядя на меня, трудно увидеть человека, помышляющего о чём-либо, кроме трёхсот рублей, вина и сухого пайка.
— Идёт, — непритворно обрадовался я. — Где будем сниматься?
— А вон автобус, автобус и отвезёт. И назад привезёт. Идите, идите, скоро отправляемся.
Автобус, старенький, побитый жизнью, стоял неподалеку.
Я подошёл. Внутри уже расположились две дюжины людей, желавших творчески подработать. Меня они встретили по-свойски.
— Проходи, проходи, устраивайся, сейчас отправимся, — сказал один из них.
Я огляделся. Все мы были словно из одного стручка, подобранные по образцу. Простые люди в сложных обстоятельствах. Внешность славянская, что подтверждало неслучайный выбор. Одеты бедно, но ещё пристойно. И если пьют, то в меру.
Но двое чуть-чуть, а выбивались из стандарта. Не одеждой, а выражением лица, пуще взглядом. Я в этих взглядах дока, не зря изучал Москву. Смотрел, слушал, привыкал. Потому напротив двоих я поставил вопросительные знаки. Мысленно. Первый Под Вопросом. И Второй Под Вопросом.
Сколько в Москве человек либо тайна, либо просто не знают. Градоначальник говорит, десять миллионов, первый министр — пятнадцать. Но скученность неимоверная, особенно заметная в метро. Лица у одних растерянные, у других злые, и почти у всех усталые. Даже молодежь смотрит исподлобья. Немало одурманенных — алкоголем, опиатами, психостимуляторами. Ничего удивительного: оккупация.
Но я выискивал другие лица. Лица людей не сдавшихся. Ведущих войну. Пусть не с оккупантами — с обстоятельствами, с окружением, с тем, что очень хочется выдать за судьбу.
Находил, как не находить. Пять процентов жителей любого общества всегда недовольны этим обществом. То есть недовольны-то порой много больше, но пять процентов — всегда. Если Москву населяют десять миллионов человек, то пять процентов — пятьсот тысяч. Наполеоновская армия. В свою очередь из этих пятисот тысяч пять процентов готовы добровольно, безо всяких принуждений, начать активные действия — от забастовок, митингов и пикетов до вооруженного восстания. Получается двадцать пять тысяч человек. Сто железных батальонов. Из двадцати пяти тысяч человек пять процентов могут и годятся для тактической организационной работы на должности от сержантов до капитанов. Тысяча двести пятьдесят человек. Из этих людей пять процентов пригодны для стратегической работы — условные полковники. Шестьдесят человек. И, наконец, пять процентов из шестидесяти человек — генералы. Двое, много трое.
