Инженер Свиридов тем временем гулял по парку с Бэрримором. Вечерняя прогулка. Вместо пива дополнительные минуты. Гулял и думал о превратностях судьбы. Тогда, в Сером Доме, не думал, а сейчас пришлось. Время наступило. Шло себе, шло где-то рядом, а сейчас взяло и наступило. Как наступает мимоходом кабан на муравья. Что муравей кабану? Ползает, неприметный, будто и не существует он для кабана. Так и человек для времени: будто и не существует, а вон как оборачиваются события. Или судьба?
Леонида трясло. Одно — теоретически сознавать собственные бесправность и бессилие, а другое — проверить это практикой. И пусть на сей раз обошлось, отпустили, угодил муравьишко между свиными пальцами, но теперь он всю оставшуюся жизнь будет помнить об этом мгновении. О кабане в небесах — для муравьишки кабан всегда в небесах. Покуда не подохнет. Вот подохнет — можно заползти на него со знаменем в лапках. Если прежде не окажешься в застенках Серого Дома. Ага. Он только понюхал их, только прикоснулся, и открылась ему бездна больше ломоносовской. Но не звёзд полна, а костей. Примерещилось, понятно, но каждый морок есть тень реальности.
Делать вид, что ничегошеньки не случилось? Радоваться вежливости и обходительности чекистов — как же, туда и обратно доставили в лучшем виде, а что в шкафу заперли, так это пустое: не били, не кричали, даже вредных вопросов не задавали. Разобрались и отпустили. Ты ещё худосочный. Нагуляй жирку сначала, а там и посмотрим. Или, раз уж муравей, то потаскай всякую всячину в муравейник, если жира с тебя ну никак не взять.
Чисто умозрительно, что он, Леонид Свиридов, способен такого сделать, чтобы заинтересовать Серый Дом? Получалась какая-то ерунда. Печатать и расклеивать листовки «Долой самодержавие» да рисовать мелом на стене карикатурки на Дедулю? Чушь. Полная ерунда. Нет, для отчёта и это годится, раскрыт злокачественный очаг вредительства, организатору десять лет с конфискацией в прошлом и будущем, рядовым по пять, но тут опять все фигуры у кабана, а муравей за болвана. Какой организатор, что он организовывал? Подмешивал соевый белок в колбасу? Технические условия согласованы и утверждены. В России нет колбас для населения без соевого белка. Более того, соевый белок, пожалуй, самая безопасная и самая питательная составляющая бюджетной колбасы. Но бюджетная колбаса является одной из опор существующего строя, и потому он, получается, этому строю верный слуга. А его в Серый Дом возят. Что возят ладно, а вот в шкафу запирают — обидно. И он, как обиженный ребёнок, мечтает отомстить, чтобы все поняли, прониклись и пришли просить прощения.
С обиженным ребёнком всё понятно. Но как поступить обиженному взрослому?
Нужно подумать.
И ведь подумает же!
Да взять хоть сон в шкафу. Вдруг да не простой, а вещий? Бабка у него ведьмой была. Мать нет, а бабка да. И тётка. И брат двоюродный приглядывался к нему, вопросы спрашивал, а брат у него не простой человек, а олимпийский чемпион. По биатлону. Бегает хорошо, а стреляет просто отлично — быстро и всегда в цель. Почти всегда. Он, кузен, и Леонида подначивал, на стрельбище водил как-то. Леонид из мелкашки стрелял сносно, если в покое, но бегать ему не хотелось. Не для него спорт больших достижений. Даже спорт малых достижений не для него. Зачем ему малые достижения? Малые достижения у него уже есть. Да и больно короток век спортсмена. В тридцать уже ветеран. А дальше что?
Но от страха ли, или по иной причине, а проснулась в нем ведьмацкая сила, пусть крошечная. Он инженер и знает, как от крошечных сил рождаются великие последствия. Или узнает. Скоро.
— Значит, генерал, вы не смогли отыскать «Народную Волю»?
— Не смогли, Болеслав Феликсович, — ответил Белоненко спокойно, хотя и был раздосадован бесцеремонным обращением. «Генерал» звучит гордо, а к нему — как к лейтенанту захудалого гарнизона.
— И к какому выводу вы склоняетесь?
— К очевидному, Болеслав Феликсович, к очевидному.
— Что ж для вас очевидно, генерал? Просветите.
— Заезжие это. Столичные ребята. Из Москвы, из Петербурга. Не нашего полёта птицы, не гваздёвского.
— Вы уверены, что московские?
— Конечно, это могут быть и варшавские — не удержался Белоненко, — но вряд ли. Хотя полностью, разумеется, исключить влияние зарубежных организаций не могу, более того, считаю, что таковое есть. Но наше дело — искать в пределах гваздёвских границ. В столицы нам путь заказан.
— И вы ищете? Или строите теории?
— И первое, и второе, Болеслав Феликсович. Без теории искать нельзя, так нас в академии учили. Не беспокойтесь, искали, ищем, и будем искать. Но московские события…
— Оставьте московские события Москве. Ваше дело — Гвазда. Великая Гвазда — и Пондаревский разорвал связь. Думает, что последнее осталось за ним. Пусть думает. В том, чтобы сказать последнее слово, ничего доблестного нет. Последнее слово предоставляют подсудимым. Или преступникам перед казнью.
