Лёху убили не потому, что он враг власти, а потому, что он свидетель. Свидетель того, что некто очень интересуется Виктором Леонидовичем Брончиным.
Но Лёха никакого Брончина не знал. Он и Егора Ваклычкова не знал, разве по описанию. А по описанию это разные люди. Словесный портрет требует сосредоточенности и неторопливости, а когда тебя выбрасывают из окна, какая уж неторопливость. Да и похож я на Брончина, не более чем любой прохожий. Ведь они — кем бы ни были эти «они» — поставили наблюдателя или двух во дворе. В одном я уверен, во втором нет. Но оба наблюдателя на меня внимания не обратили. Главное — рост не тот. Можно отрастить бороду, постричься наголо, опытного филера этим не проведёшь. Но десять сантиметров роста плюс изменение формы ушей делают человека невидимкой.
Невидимкой-то невидимкой, но я на всякий случай походил по городу. Гулял проходными дворами, заглядывал в торговые громады с выходами на четыре стороны. Способ старинный, но по-прежнему надежный. Никакой слежки.
Бегать и прятаться долго нельзя, да и ни к чему. Похоже, таинственные «они» сами боятся Брончина. Чем-то он, то есть я, для них опасен, раз его так стремятся убить. А что стремятся, сомнений мало. В самом деле: в момент перехода Брончин умирал, затем Брончина пытались убить на свалке, да и сейчас пришли, верно, не ради приятной беседы. Как они Лёху-то. Да и сосед-музыкант в порядке ли? Сомневаюсь. Они, узнав, что паутинная муха живёт этажом ниже, на этаж и спустились.
Нет, я очень даже не против встретиться с моим другом Игорем. Но не сейчас. Сейчас мой друг Игорь настороже. Пожалуй, и разговаривать не будет. Убьёт, а потом для верности и голову отрежёт. Я бы на его месте поступил бы именно так.
Но и медлить мне не след. Нужно наведаться в институт Экстремальной медицины. Институт режимный, прямо не пустят. Тогда либо налететь сверху, либо рыть подкоп. Налететь сверху, то есть проникнуть в требуемое место под личиной высокопоставленного начальника, — мечта каждого эндобиолога в штатском. И быстро, и есть свой шик. Но в моём положении сложно. Знаний не хватает, ресурсов не хватает. Пойдём другим путём. Не сокола, а крота. Но и тут ресурсы нужны. Москва — город с высоким обменом веществ. Как колибри. Только с зубами.
Трофейные рубли заканчивались. Сбережения Виктора Брончина хранились в банке, а все банки подключены к паукам. Оставались деньги атлантидов, тоже трофейные. Ценились они много дороже оккупационных рублей, и курс обмена во времени только рос, потому обратить их в рубли дело несложное. Правда, тоже требовалось удостоверить личность.
Удостоверений у меня хватало, но я решил поступить иначе. Проверить заодно, насколько проникся духом этой Москвы.
Место я выбрал загодя. У банка — невзрачного помещения на первом этаже пятиэтажного дома без претензий, — людей было мало. Невысокий щуплый юнец лет восемнадцати, одетый неброско, как и я, с небольшой сумкой на поясе. И всё. Шагах в двадцати стоял полицейский, всем видом показывая, что стоит он не просто, а охраняет общественный порядок. Еще в двадцати шагах за ним — полицейская машина дорожно-постовой службы со вторым полицейским.
Я поднялся на ступеньку банка.
— Куплю доллары, евро по хорошему курсу — не таясь, сказал юнец.
— По какому? — поинтересовался я.
— Плюс два к этому — юнец показал на светящееся табло банка, курс валют на сегодня.
— У меня тысяча… — нерешительно сказал я.
— Еще полтысячи накину.
— Хорошо, — я полез в карман летней курточки.
— Не, отойдем, здесь менты секут, — и юнец уверенно, не оглядываясь, прошёл в закуток между домами, сразу за киоском, торгующим пирогами с требухой.
Я, как привязанный, пошел за ним.
В закутке никого не было.
— Ну, показывай, какие деньги.
— Обыкновенно какие, вот — я протянул десять бумажек.
— Ага. Сейчас проверю. Жди здесь, — и юнец пошел назад, к банку.
Далеко не ушёл.
В своих вылазках в разрушенные дома я однажды наткнулся на детский бильярд. Поломанный и брошенный. Рядом лежал мешочек с полудюжиной стальных шариков, больших, граммов по семьдесят. Шарики мне понравились. Не с пистолетом же ходить, ведь лето, всё на виду.
Шарик я и бросил. Угодил точно, юнец без звука осел.
Я подскочил. Первым делом взял свои деньги, потом осмотрел сумочку юнца, проверил его карманы. Ничего. Ни рублей, ни валюты, ни карточек, ни ключей, ни документов. Гол, как разведчик в поиске.
Я медленно пошел к выходу из закутка. Потом еще медленнее. Потом остановился.
Через полминуты в закоулок заглянул полицейский. Увидел юнца на земле, увидел меня, шагнул, и, не говоря худого слова, заехал в ухо.
Другой бы потерял сознание. Даже умер вследствие падения с высоты собственного роста _ так здесь объясняют смерть от руки полицейского. Я же упал больше для вида. Пусть порадуется.
Когда он наклонился надо мной (юнец полицейского интересовал меньше, чем я, вернее, мои деньги), я ударил в ответ. Ответ запоздалый, но стоящий двух торопливых. Теперь упал он. И потерял сознание. Минут на десять, хотя точно никогда не скажешь. Зато живой.
