Это он напрасно. Я похож. Немножко. В трамвае перестроился, чтобы походить на фотографию в зелёном паспорте. Не полное совпадение, а у кого оно полное?
— Это фамилия жены. Сайфуддинову в Узбекистане легче, чем Ковалевскому.
— Что, притесняют?
— Нет. Просто легче.
— И язык знаете?
— Как не знать, у меня и бабушка узбечка — я и в самом деле знал узбекский, а ещё эстонский, молдавский и грузинский. В будущем году собирался учить японский. Не говорю уж про обязательные языки атлантидов. Очень полезно для сознания — знать языки. Каждый язык — как дополнительный отсек.
— Почему вы решили участвовать в эксперименте?
— Из-за денег, — соврал я. — В объявлении сказали, достойное вознаграждение. Хотелось бы уточнить.
— Что ж, если вы нам подойдете — три тысячи в день. Без выходных.
— В объявлении указано — от недели до месяца.
— Именно. Неделя — двадцать одна тысяча. Месяц — девяносто тысяч. Вам мало?
— Нет, в самый раз — деньги для Москвы, действительно, хорошие. — Только что за них я должен делать?
— Ничего особенного. Даже меньше. Подробности узнаете, если подойдёте.
— И когда я… узнаю?
— Экспресс-обследование займёт минут сорок, сорок пять.
Положим, обследование заняло полный час. Забрали кровь на анализ, просветили икс-лучами, прозондировали ультразвуковым локатором, то, сё… Ничего особенного. Детей к летним лагерям обследуют более глубоко. Но то у нас. А здесь, видно, и этого довольно.
Прежний доктор — а это был доктор, Вениамин Егорович Меховский, — сообщил мне, что я годен. Дал подписать бумажки — согласие, отсутствие претензий, ответственность за умолчание, ответственность за разглашение. Я читал их быстро, навык есть, но доктору казалось, что я просто подписываю, не глядя, и этим я ему тоже нравился. Виктор Брончин такие бумаги бы не подписал: у него одни обязанности, у противной стороны туманные обещания. Но Андрей Сайфуддинов подписал, и подписал торопливо: три тысячи в день в Москве не всякий заработает.
— Ну, а теперь-то можно узнать, что я буду делать?
— Ничего, — улыбнулся доктор. Спать, есть, гулять, если будет желание — ходить в спортзал, у нас библиотечка есть. Нет телевизора, нет Интернета, нет мобильной связи. Ваш телефон?
— Нет телефона.
— Что так?
— Отбирают в полиции. Если что, звоним через старшого.
— Кто старшой?
— Теперь никто. Стройка остановилась.
— А дворы мести?
— Можно и дворы мести, — согласился я, — но на стройке платят больше.
— Ладно, это лирика. Слушайте, повторять не буду. Программа — снятие стресса и установление позитивного мышления у людей в период кризиса. Вот как у вас, и не только — беженцы, мигранты, безработные, просто бедные люди. Будете принимать лекарства, какие назначат, получать процедуры, проходить дообследование, участвовать в сеансах вербальной терапии и лечебной физкультуры. Все это будет занимать часа три-четыре в день. Остальное — культурный отдых. Не драться, не колоться, не пить водки — тут этого и не найдете, но на всякий случай предупреждаю. Сестер, санитарок слушаться беспрекословно. Малое замечание — штраф три тысячи рублей. Три малых замечания, или одно большое —
нарушитель вылетает без денег. А теперь — санпропускник.
В санпропускник меня отвел санитар. Два метра, сто двадцать килограммов, с таким не поспоришь. Отобрали одежду, деньги — ту мелочь, что я имел при себе, — пару стальных шариков, взамен дали нечто, напоминающее японское кимоно. Вернее, это и было японское кимоно, но шили его по упрощенной схеме где-нибудь под Читой. Ткань, правда, прочная.
Палата на двоих, но напарника не было. Недаром — набор.
— Жди, сейчас придет медсестра, сказал санитар, и ушёл.
Что ж, палата, как палата. Второй этаж, зарешеченные окна, санузел, столик, плафон в потолке. Подступили сумерки, и плафон загорелся сам светом умеренным и приятным. А выключателя не было. Не полагался. Режим.
Радио все же было, встроенное, и оно наполняло палату тихой и приятной лютневой музыкой.
Пришла медсестра — в свежем халате и набором в руке. Лет тридцати, небольшие отёки под глазами. Хроническая усталость. Пока живёт процентами с организма, но в самом близком будущем начнёт проживать и капитал.
— Садитесь, сейчас сделаю укольчик, — сказала мне сестра.
Я сел у столика, на который сестра положила стерильную салфетку (распаковала набор при мне), резиновой лентой перетянула плечо, заставила поработать пальцами, протерла кожу спиртом и нацелила иглу, толстую, миллиметровую, в вену.
— Что там такое, в шприце? — спросил я.
— Глюкоза с витаминами, врач назначил, — беспечно ответила сестра.
Что ж, может, и глюкоза, и витамины, но, определенно, что-то ещё.
— Ложитесь на кровать, — сказала сестра, залепив след инъекции пластырем с ваткой.
Я лёг. В голове шумело, хотелось спать.
Витамины сна для мигрантов и безработных. Логично.
Я и уснул.
Губернские газеты представлялись Степану Григорьевичу холощеными котами. Ленивы, нелюбопытны и не ловят мышей. Правда, холощёные коты обыкновенно толсты и вальяжны, а губернские газеты робки, худы, суетливы и в глазах у каждой «чего изволите?»
