Горстка защитников Рима по-прежнему находилась на вершине Капитолия. Гай Фабий Дорсон настоял на том, чтобы они считали себя именно защитниками, а не пленниками, ибо они – римляне и находятся на римской земле. Недостатка в съестных припасах и питье пока не было. В первые дни оккупации они укрепляли свои оборонительные сооружения – воздвигали частоколы и даже обтесывали некоторые склоны холма, чтобы сделать их более крутыми. Караульные несли дозор день и ночь, и потому их позиция оставалась по-настоящему неприступной. Она была неприступна для врага, но не для отчаяния – ведь у них на глазах дом за домом уничтожали их родной город. Они не имели никакой связи с теми, кому удалось бежать, и, главное, имели все основания полагать, что боги отвернулись от них. Все это повергало в уныние, не покидавшее их ни днем ни ночью. Если бы только у кого-то имелись крылья, он мог бы улететь…
Пеннат, находившийся рядом с ней, улыбнулся. Он всегда улыбался, хотя их положение к тому не располагало. Этот парень не походил решительно ни на кого из тех, что Пинария знала раньше. Рабы, если она вообще обращала на них внимание, держались подобострастно и стремились не попадаться на глаза. Свободные люди, видя в ней весталку, проявляли почтительность, хотя многие испытывали неловкость. В Пеннате ничего такого не было. Он все время шутил, к обстоятельствам, в которых они оказались, относился с удивительной легкостью, а ее высокий статус, казалось, ничего для него не значил. Похоже, он был начисто лишен благочестия, а то и религиозной веры вообще: с его языка частенько срывались высказывания, близкие к святотатству. Этот раб не оскорблял богов, он просто не признавал их существования.
Пинария никогда не встречала подобного человека и даже не представляла себе, что таковой может существовать. Казалось, не было ничего такого, о чем Пеннат побоялся бы с ней заговорить.
Порой казалось, что он заигрывает с ней, но тут ей, по причине неопытности в подобных делах, судить было трудно. Вот окажись рядом Фослия, Пинарии было бы с кем поговорить о необычных ощущениях, которые пробуждал в ней этот необычный раб.
– К добру или к худу, – сказал Пеннат, – но, несмотря на мое имя, крыльев у меня нет да никогда и не было. Я тебе разве не рассказывал, откуда у меня взялось такое прозвище?
Пинария покачала головой.
– Мне дал его мой господин, когда я был младенцем. Моя мать была его рабыней.
– А твой отец?
Пеннат пожал плечами:
– Я его никогда не знал. Но насколько могу судить, сам старый господин тут и постарался.
Пинария покраснела. Пеннат щелкнул языком.
– Правда, что весталкам ничего не говорят насчет продолжения рода и всего, что с этим связано? Ну конечно нет. К какой практической цели может весталка применить такие познания?
Пинария покраснела еще больше.
– Пеннат! Я помолюсь Весте, чтобы ты вел себя более почтительно по отношению к ее жрицам.
– А к чему беспокоиться? Я всего лишь раб. Сдается мне, твоя богиня интересуется мною ничуть не больше, чем я ею.
Пинария вздохнула, раздосадованная.
– Ты начал говорить о том, откуда взялось твое имя.
– А, так это из-за висюльки, которую я ношу. Как видишь, у этой штуковины есть крылышки. Моя мать носила этот амулет, и он вроде как помог ей при родах, но потом она решила отдать его мне. Повесила на мою шею после того, как я родился. Зрение у старого хозяина было плохим, и единственное, что он мог сказать об этом талисмане, так это то, что у него есть крылышки, и потому назвал меня Пеннат – «Крылатый». Матушка умерла, когда я был совсем маленьким, и ее подарок – это все, что у меня от нее осталось.
Пинария устремила взгляд на черный предмет, покоившийся в ложбинке груди Пенната (его туника имела такой низкий вырез, что талисман постоянно находился на виду). Не в первый раз девушка отметила крепкие грудные мышцы и золотые волоски на загорелой коже.
– Из чего сделан этот амулет?
Юноша улыбнулся как-то странно, словно какой-то знакомой шутке.
– А как тебе кажется?
Пинария пожала плечами:
– Свинец?
Он хмыкнул и кивнул.
– А какой хозяин подумает забирать у раба никчемную свинцовую висюльку? Вот будь эта штука из какого-нибудь драгоценного металла – серебра или золота, – любой хозяин забрал бы ее себе, чтобы носить или продать. Даже мой добрый, снисходительный и слегка глуповатый старый господин вполне мог бы так поступить.
– Наверное, – пробормотала Пинария, редко задумывавшаяся о жизни рабов и о проблемах и унижениях, с которыми они сталкивались.
Мир таков, каким его создали боги, и многое в его устройстве кажется само собой разумеющимся и не вызывает вопросов. Но если есть такой человек, как Пеннат, который, судя по всему, не верит в богов, то сколь же иным должен представляться ему мир и живущие в нем люди…
