– Наемники окружили нас со всех сторон. Резня была страшная. Лишь горстке удалось прорваться и ускользнуть. Мы спасли свои жизни, но были рассеяны, ошеломлены, в большинстве своем ранены и в любой момент могли попасться на глаза врагу. Прошло немало времени, прежде чем некоторым из нас, таясь от рыскавших повсюду вояк Ганнибала, удалось собраться вместе. Но когда мы более-менее оторвались от противника и пришли в себя, возник спор: кто нас поведет и куда? Признаюсь, я был среди тех, кто поддался отчаянию и предлагал совсем покинуть Италию. Мы предполагали, что Ганнибал сразу пойдет на Рим, сожжет город и обратит граждан в рабство. В Испании есть римская армия, римский флот ведет войну на море. «Присоединимся к ним, – говорил я, – и посмотрим, куда поведет нас Фортуна, потому что с Римом покончено и возвращаться некуда». Но Сципион и слышать об этом не хотел. Хотя именно его отец и брат находились в Испании, он заявил, что не собирается присоединяться к ним, пока Рим нуждается в его защите. Наш страх Сципион подверг осмеянию, пристыдил нас и заставил дать клятву Юпитеру не покидать город в беде, погибнуть, сражаясь за него, но не сдаться Ганнибалу. И вот ведь интересно – стоило дать эту клятву, у нас словно гора с плеч свалилась. Мы поняли, что выдержим все, потому что Сципион вернул нас на дорогу чести. Потом стали наблюдать и выжидать. Проходили дни, но Ганнибал не предпринимал попыток пойти на город. Нас это, конечно, озадачивало, но в какой-то мере и успокаивало. Несколько приободрившись, мы решили окольными путями, чтобы не попасться карфагенским разъездам, пробираться домой, в Рим. Путь был трудным и долгим: среди нас имелись тяжело раненные, а Сципион и слышать не хотел о том, чтобы их оставить. Наконец добрались до Аппиевой дороги. Я поехал вперед и прибыл первым.
– А Сципион?
– Он будет здесь завтра или послезавтра.
– Значит, он жив?
– Да.
– Ты уверен?
– Конечно.
Кезон расплакался: от радости рыдал, не смущаясь, как не мог рыдать от печали за Гилариона. По правде сказать, испытав облегчение за судьбу Сципиона, он практически забыл о своей скорби по Гилариону. У Квинта, пережившего ужас в Каннах и уже почти не чаявшего когда-либо вернуться в Рим, по щекам тоже текли слезы.
Вместе они пошли искать Максима.
Накануне Римских игр город столкнулся с новым кризисом.
К городским воротам прибыл посол от Ганнибала, знатный карфагенянин по имени Картало, и предложил вернуть большое количество пленных римлян за огромный выкуп. Несколько представителей этих пленных пришли с ним, чтобы просить за себя и своих товарищей, ибо у римлян было в обычае поворачиваться спиной к воинам, сдавшимся врагу. Несмотря на запрет, на Форуме собралась огромная толпа женщин, умолявших внести выкуп за их мужей, отцов и сыновей.
Сенаторы обсуждали этот вопрос за закрытыми дверями.
Представители пленных защищали свои действия. Они не бежали от врага, а оставались на поле боя при Каннах, пока пространство вокруг них не усеялось телами. Потом им удалось прорвать вражеское окружение, запереться в римском полевом лагере, и лишь поутру, вместо того чтобы погибнуть в его развалах, они сдались. Это правда, что они не пали смертью храбрых и им не хватило хитрости, чтобы убежать. Однако, заявляли они, разве не лучше заплатить выкуп за настоящих римских солдат, чем вербовать еще больше рабов для защиты города?
Те, кто возражал против выкупа, заявляли, что пленные сдались, вместо того чтобы погибнуть в бою, и тем самым показали себя трусами, а трусы ничем не лучше рабов и сами ничего, кроме рабства, не заслуживают. Кроме того, любой выкуп, заплаченный из общественной казны, обогатит Ганнибала и позволит ему привлечь еще больше наемников.
В конце концов решено было выкуп не платить. Пленников предоставили их собственной судьбе, и они, в подавляющем большинстве, были отосланы в Карфаген и обращены в рабство. Их родственники больше никогда их не видели.
Во всем городе воцарилась скорбь. Она грозила прорваться возмущением, но Максим отрядил своих ликторов поддерживать порядок.
В такой атмосфере пришло время открытия Римских игр. В совершаемой на Капитолии молитве, обращенной к Юпитеру, сквозила нотка отчаяния. Шествие от храма Юпитера к Большому цирку представляло собой унылое зрелище: многие сенаторы и магистраты, которым положено было красоваться перед народом, демонстративно отсутствовали. Даже ради пира в честь Юпитера диктатор разрешил лишь немного превысить скудный ежедневный рацион, отпускавшийся гражданам во время кризиса.
Труппа Плавта исполняла комедию «Шкатулка». Пьеса была плохо отрепетирована, ибо готовилась второпях, да и дух труппы был подавлен страшной участью Гилариона. Постановка была бы провалена, однако, и это единственное, что могло служить Плавту утешением, публика была подавлена ничуть не меньше, чем исполнители. Зрители не смеялись и не хлопали, но свиста или других знаков неодобрения тоже не было.
