– Ты только представь себе, матушка, что было бы, последуй я твоему совету и свяжи свою судьбу с судьбой Тиберия! – Луций Пинарий нервно расхаживал по саду. – Так что теперь ты должна последовать моему совету и убрать этого опасного безумца из нашего дома!
Он указал на Блоссия, сидевшего раздетым по пояс и терпеливо позволявшего Менении обрабатывать бальзамами и перевязывать его многочисленные раны. С момента его встречи со смертью прошло три дня, но он еще не оправился.
Резня на Капитолии заставила содрогнуться весь город. Было убито не менее трехсот граждан. Никто из живущих не помнил ничего подобного. Впервые после падения Тарквиния и первых лет еще не устоявшейся республики политическое противоборство вылилось в массовое кровопролитие: римляне убивали римлян. Бесцеремонное осквернение тел погибших было воспринято как оскорбление даже многими противниками Тиберия и породило широкое негодование. Однако погубившая Тиберия сенаторская фракция во главе со Сципионом Назикой ни в чем не раскаивалась. Взяв верх, эти люди принялись хватать и казнить без суда всех, кого находили причастным к так называемому мятежу Гракха. Причем количество таковых все время увеличивалось: арестованные под пыткой называли новые имена. Городом правили слухи и паника. Лодки нескончаемым потоком увозили людей вниз по Тибру в Остию, где они надеялись найти корабль, чтобы покинуть Италию и удалиться в изгнание.
Блоссий вздрогнул, когда Менения наложила едкую мазь на рану на его плече, а затем поцеловал женщину.
– Твой сын прав, – сказал он. – Я спасся во время бойни на Капитолии, и до сих пор головорезы Назики не разыскали меня. Но скоро они за мной явятся.
И тут раздался стук в дверь. Блоссий напрягся, потом встал и набросил тунику. Небольшой отряд вооруженных ликторов прошел в сад. Их командир, лишь скользнув взглядом по Луцию и его матери, воззрился на Блоссия:
– Вот ты где, философ. Мы поначалу искали тебя в доме несостоявшегося царя. Разве твой официальный адрес в Риме не там, где ты обхаживал дочь Сципиона Африканского? Неужто ты и вправду рассчитывал укрыться от нас здесь? Ну что ж, видать, у философов принято так устраивать жизнь: перебираться из дома одной римской вдовы в дом другой, попивать их винцо и валяться в их постелях.
Луций рванулся было в гневе вперед, но ликтор поднял дубинку, и он отступил. Зато его мать оказалась не столь робкой: захватив целую пригоршню едкого снадобья, она мазнула им ликтору по лицу: тот заорал, выронил дубинку и принялся оттирать глаза.
– Сука! – кричал он. – Не будь ты женщина, это могли бы счесть попыткой мятежа, а тебя раздеть и выпороть.
Моргая и кривясь, он подобрал свою дубину и вдруг изо всех сил ткнул ею Блоссия в живот. Философ, вскрикнув от боли, согнулся пополам. Еще двое ликторов грубо заломили ему руки и вытолкали из сада.
Менения закрыла лицо и зарыдала.
– Стоит ли так убиваться из-за этого старого болтуна? – глумливо промолвил ликтор. – Вряд ли он так уж хорош в постели, а вот ты, я гляжу, вовсе еще недурная кобылка. Такую пристало объезжать крепкому, молодому римскому мужчине.
Ликтор покосился на Луция, поскольку оскорбление предназначалось не столько его матери, сколько ему. Луций сжал кулаки и опустил голову, сгорая от ярости и стыда.
Как только ликторы ушли, Менения схватила сына за руку.
– Иди за ними! – воскликнула она. – Помоги Блоссию чем сможешь!
– Матушка, я ничего не могу для него сделать.
– Тогда по крайней мере проследи, куда они его отведут и что с ним сделают. Я не вынесу, если он просто исчезнет и мне даже не будет известно, что с ним случилось. Пожалуйста, Луций, умоляю тебя!
Не в силах выносить ее рыдания, Луций выбежал из дома и с бьющимся сердцем на безопасном расстоянии последовал за ликторами, которые заходили в каждый дом на Палатине и выводили все новых и новых арестованных. Их связывали одного с другим и всех вместе гнали по извилистым улочкам в сторону Форума.
Следуя за ними, он увидел нечто, более соответствующее ночному кошмару, а не Форуму при свете дня. На глазах у хорошо одетых мужчин, иные из которых были сенаторами, ликторы запихнули оборванных, окровавленных людей в деревянный короб, куда они едва могли поместиться, а прежде чем закрыть крышку, опрокинули туда сосуд с извивающимися змеями. Даже заглушенные досками, крики несчастных разносились по всему Форуму. Зеваки стучали по коробу палками и хохотали.
Арестованных между тем потащили к поставленной под открытым небом судебной трибуне. Луций пристроился в задних рядах зрителей, стараясь не привлекать к себе внимания. Судьи на возвышении во главе со Сципионом Назикой повели допрос. Первым перед ними предстал Блоссий.
– Ты Блоссий из Кум, философ-стоик? – спросил Назика.
– Ты знаешь, кто я.
– Отвечай на вопросы. Граждан Рима у нас допрашивают по одним правилам, иностранцев по другим. Ты Блоссий из Кум?
– Да. Ты называешь меня иностранцем, но я рожден в Италии.
– Италия еще не Рим.
– Тем не менее я знатный уроженец Кампании.
Назика поднял бровь:
