– Да, трибунал осведомлен о деяниях твоих благородных предков, тех Блоссиев, которые предали Рим и побуждали жителей Кампании встать на сторону Ганнибала.
Блоссий вздохнул:
– Это было очень давно.
– Возможно. Ты прибыл из Кум, не так ли?
– Да.
– Как я сказал, Италия – это не Рим, но Кумы едва ли можно считать частью Италии. Там говорят по-гречески и практикуют греческие пороки. Оттуда греческих философов посылают распространять упадочнические греческие идеи сюда, в Рим.
– Когда Тиберий Гракх был мальчиком, я учил его добродетели и доблести, а не порокам. Когда он возмужал, помогал ему советом и наставлением…
– Трибунал не интересуют эти твои занятия. Мы расследуем не пустые химеры воображения, а реальный мятеж. И особенно желаем услышать, что тебе известно о деятельности несостоявшегося царя Тиберия Гракха и о его недавней попытке государственного переворота.
– Это абсурд! Не было такой попытки!
– Присутствовал ли ты при встрече Тиберия Гракха с послом Пергама, когда тот доставил завещание последнего царя Аттала?
– Да.
– И ты видел, как Тиберий Гракх принял из рук посла пурпурный плащ и царский венец?
– Да. Но…
– Надевал ли Гракх этот венец на голову?
– Может быть… только на мгновение, в шутку!
– Составил ли ты, по указанию Тиберия Гракха, смету расходования сокровищ, завещанных царем Атталом Риму?
– Смета была сугубо предположительная, зависящая от…
– Как я понимаю, Блоссий, ты просто не способен отвечать «да» или «нет». До чего же вы, философы, любите слушать собственные разглагольствования. Возможно, чтобы ускорить получение показаний, мне придется приказать отрезать тебе язык. Будешь отвечать, топая ногой по земле: один раз – «да», два раза – «нет».
Блоссий побледнел. Зеваки покатились со смеху. Стоявший среди них Луций съежился, более всего желая оказаться невидимым.
По ходу допроса стало очевидно, что Назика стремится не столько уличить в чем-либо самого Блоссия, сколько использовать его показания для оправдания собственных действий, направленных против Тиберия. При этом он требовал, чтобы на все вопросы Блоссий отвечал однозначно – «да» или «нет».
– Как я понял из твоих ответов, трибунал должен прийти к заключению, что все преступления против римского государства, к которым ты причастен, были совершены по прямому указанию Тиберия Гракха. Это верно?
Блоссий вздохнул:
– Ну как можно ответить на такой вопрос?
– Хорошо, я сформулирую его иначе. Всякое действие, предпринимавшееся тобою в отношении римского государства, осуществлялось с ведома, одобрения и по указанию Тиберия Гракха. Да или нет?
– Да.
– Очень хорошо. Последний вопрос: если бы Тиберий Гракх приказал тебе поджечь Капитолий, ты сделал бы это?
– Это безумие! Тиберий никогда бы не…
– Отвечай на вопрос.
Блоссий заскрипел зубами:
– Предложи Тиберий что-то подобное, это было бы правильно, ибо он никогда не приказывал того, что не соответствовало бы высшим интересам народа!
Назика откинулся назад и скрестил руки на груди, демонстрируя отвращение к услышанному.
– Итак, все мы слышали сказанное этим философом и могли убедиться в том, насколько извращенные и вредоносные идеи он исповедует! У меня больше вопросов нет. Есть ли среди присутствующих кто-либо, желающий высказаться в пользу обвиняемого?
Он обвел взглядом зрителей. Луций опустил глаза, прячась в толпе.
Судьи на помосте кратко посовещались, после чего председательствующий встал и, обращаясь к зрителям, возгласил:
– Настоящий суд объявляет, что Блоссий из Кум дал свободные и правдивые показания, касающиеся недавней попытки мятежа, осуществленной Тиберием Гракхом. Далее суд объявляет, что названный Блоссий своими словами изобличил себя как распространителя вредоносных идей, совращавших с пути истинного всех, когда-либо бывших его учениками. Римский гражданин на его месте подлежал бы смертной казни за государственную измену, но, поскольку подсудимый иностранец, он приговаривается к изгнанию из Рима на вечные времена. Здесь, перед трибуналом, Блоссий освобождается из-под стражи, с обязательством покинуть Рим до рассвета – в противном случае он будет казнен на месте. Приведите следующего обвиняемого!
– Ни одного вопроса относительно моих верований! Ни единого обвинения, хоть как-то касающегося стоицизма или ценностей, которые я прививал Тиберию! Какая невежественная самонадеянность! Оказывается я, Блоссий Кумский, слишком незначителен, чтобы кто-то обеспокоился моей казнью! – негодовал Блоссий.
В доме Корнелии паковались его пожитки, а сюда, к Менении, он заглянул, чтобы попрощаться.
– Я бы отправилась с тобой. Здесь меня ничто не держит, – промолвила Менения безжизненным голосом.
Ужас, пережитый при его аресте, облегчение, вызванное его освобождением, и печальное известие о его ссылке – все это надломило ее.
– Чепуха! – возразил Блоссий. – Здесь твой сын. Разве мы не пришли к заключению, что главное предназначение женщины – быть матерью?
– Это Корнелия пришла к такому заключению, а не я.
– Кстати, теперь Корнелия нуждается в твоей дружбе больше, чем когда-либо. Потеря Тиберия опустошила ее.
Менения упрямо покачала головой:
