– Каждая из нас дает обет служить тебе, богиня Веста, на протяжении тридцати лет. Мы приходим к тебе, когда нам нет и десяти. Десять лет мы учимся, десять лет исполняем публичные обряды, десять лет учим других послушниц. Потом мы вольны уйти или остаться. Благослови меня, богиня Веста! Мои тридцать лет давно истекли, но я решила остаться у тебя на службе. Позволь мне служить тебе, пока мои глаза могут следить за священным огнем и есть силы, чтобы поддерживать его. Столько, сколько мне хватит мудрости, чтобы наставлять юных дев. Благослови всех нас, богиня Веста, но более прочих одари своей благодатью и открой свои объятия самой юной из нас – Пинарии. Семь лет пребывает она среди нас, и теперь, когда Фослия начала десятый год своего служения, Пинария у нас – единственная послушница. Ей еще многому надо учиться. Удостой ее особого внимания, богиня Веста.
Пинария, которая, ритмично мурлыча и глядя на пламя, вошла в транс, слегка встрепенулась, услышав свое имя. Нечасто вирго максима называла весталок по имени в своих молитвах. Почему она так сделала и упомянула Пинарию? То, о чем она заговорила потом, встревожило девушку еще больше.
– Мы молим тебя, богиня, чтобы ты помнила всех весталок, бывших здесь до нас, начиная со времен царя Ромула, который назвал первых четырех весталок в Риме, и царя Тарквиния-старшего, который увеличил их число до шести и установил для любой весталки, если она нарушит свой обет, справедливое наказание, гораздо более страшное, чем простая смерть. Это наказание остается в силе и по сей день.
Пинария, как и остальные весталки, затаила дыхание: в их безмятежные мысли неожиданно вторглись картины этой самой страшной из всех смертей. Ритмичное мурлыканье смолкло, в маленьком храме воцарилась полная тишина, нарушавшаяся лишь потрескиванием огня в очаге. Сердце Пинарии билось так сильно, что она боялась, как бы его стук не услышали остальные. Почему вирго максима упомянула ее в молитве и буквально в следующий момент заговорила о страшном наказании для тех, кто оступился?
– Укрепи наши силы, богиня Веста, – прошептала Постумия. – Путь весталки не всегда легкий, и для некоторых он сложнее, чем для других. Только присутствие твоего священного огня в наших сердцах может сберечь нашу чистоту.
Молитва закончилась. Весталки выпустили руки друг друга. Сумерки за открытыми дверями храма уже успели смениться темнотой.
– Каждая из вас может зажечь маленькую свечу от священного огня, чтобы осветить себе путь до Дома весталок. На следующие четыре часа следить за пламенем выпадает Пинарии… Поскольку она послушница, я некоторое время побуду с ней.
– Но, вирго максима, я уже не раз следила за огнем всю свою очередь, от начала до конца. Мне хорошо известно, как…
Пинария встретила грозный взгляд Постумии и опустила глаза.
– Конечно, вирго максима, для меня это большая честь.
Остальные гуськом, неся свои свечки, покинули святилище. Фослия, которая уходила последней, прежде чем закрыть за собой дверь, оглянулась на Пинарию с виноватым выражением лица. Долгое время Постумия неотрывно смотрела на пламя и молчала. Наконец она тяжело вздохнула:
– Может быть, тебе трудно представить, Пинария, но когда-то мне было столько же лет, сколько тебе сейчас. Правда, я не была такой красивой, как ты. К добру или худу, Пинария, с твоими каштановыми волосами и яркими зелеными глазами ты – прелестная девушка. Но я была молода, вполне миловидна и настолько тщеславна, насколько это возможно для девушки. Я приняла обет целомудрия и относилась к этому очень серьезно, но тем не менее не видела худа в том, чтобы украшать себя. Носила браслеты из серебра, а порой и ожерелье из сердолика, доставшееся мне от бабушки. Людям говорила, что этот красный камень очень хорошо гармонирует с красно-белой повязкой, которую мы носим на голове, но на самом деле думала, что он оттеняет розовый блеск моих щек. Смазывала руки и лицо надушенным маслом, которое привозили из Египта – так, во всяком случае, утверждал купец, который приезжал раз в месяц в Дом весталок.
– Тогдашняя вирго максима разрешала это? – удивилась Пинария.
Постумия никогда не позволяла никому из весталок носить украшения или использовать какие-либо духи и благовония, а мужчины, хотя правила и позволяли входить в Дом весталок в дневные часы (но ни в коем случае не после наступления темноты), могли зайти, только если имели к одной из весталок официальное или семейное дело. Торговцу благовониями вход сюда был запрещен.
