XLI. Но сначала скажу о справедливости. Именно вы, сенат, когда с нашей помощью изгнали царей и установили политический строй, при котором мы сейчас живем и который мы не порицаем; вы, видя, что плебеи всегда уступают в тяжбах, когда бы ни случился у них с патрициями какой-либо спор, — а их много было, — вы тогда по предложению Публия Валерия, одного из консулов, утвердили закон, разрешающий плебеям, если их одолевают патриции, требовать судебного разбирательства перед народом[793]. И ничем другим, но именно посредством этого закона вы сохранили согласие в обществе и отразили нападения царей. 2. Ссылаясь как раз на данный закон, поскольку, о чем мы говорили, этот самый Гай Марций всех нас обижает и притесняет, мы вызываем его на народное собрание и требуем защищать свои права там. И предварительного постановления здесь не нужно. Ибо, касательно чего нет законов, в отношении этого вы властны вынести предварительное постановление, а народ — поставить его на голосование, но так как закон неизменен, то даже если вы не примете никакого предварительного решения, он, конечно, должен применяться. 3. Ведь, несомненно, едва ли кто станет утверждать, по крайней мере то, что обращение к народу частных лиц, если кому случается уступать в тяжбах, должно иметь законную силу, а у нас, плебейских трибунов, — нет. Так вот, прочно полагаясь именно на это разрешение закона и потому рискнув подвергнуться вашему суду, мы и пришли. 4. Но по неписаному и не установленному законом естественному праву мы желаем именно того, сенаторы, чтобы иметь не больше, чем вы, и не меньше, — по крайней мере, что касается правосудия, — поскольку много серьезных войн мы выдержали вместе с вами, проявили величайшее рвение в деле избавления от тиранов[794] и внесли не самый маленький вклад в то, что наше государство не исполняет ничьи приказания, но само предписывает правила другим. 5. И вы, отцы-сенаторы, сможете таким образом предоставить нам обладание не меньшими, чем у вас, правами, если будете препятствовать тем, кто пытается совершать беззаконные покушения на нас самих и нашу свободу, внушая им страх перед судом. Конечно, должности, отличия и почести, полагаем мы, следует даровать тем, кто превосходит нас доблестью и судьбой. Но не подвергаться никакому беззаконию и получать подобающий суд за страдания, которые кто-либо испытал, — мы считаем справедливым, чтобы это было одинаковым и общим для сограждан. 6. Следовательно, как мы уступаем вам все блистательное и великое, так же мы не отказываемся от равного и общего. Да будет этого достаточно сказать о справедливости, хотя может быть сказано и много другого.
XLII. Потерпите еще, пока я вкратце расскажу, каким же образом те события, которых желает народ, принесут обществу даже пользу. Ведь, скажем, если бы вас кто-нибудь спросил, что вы считаете величайшим из тех зол, что обрушиваются на государства, и причиной их скорейшей гибели, разве не раздор назвали бы вы? Мне, по крайней мере, кажется именно так. 2. Разве кто из вас столь глуп или бестолков, или сверх меры ненавидит равноправие, что не знает: если народу предоставлена власть вершить суд в тех делах, которые ему разрешены по закону, мы будем жить в согласии, но если вы решите иначе и отнимете у нас свободу — именно свободу вы отнимете, отнимая правосудие и закон, — то опять вынудите нас начинать с вами раздор и войну? Ибо из какого государства изгнаны правосудие и закон, в него обычно входят раздор и война. 3. И ничего удивительного, если те, кто не испытал междоусобных бед, из-за незнания этих зол не печалятся по поводу прошлых несчастий и не препятствуют заблаговременно будущим. Но те, кто, подобно вам, подвергшись крайним опасностям, с радостью избавился от них, выбрав такое освобождение от зол, коего требовал момент, какое благопристойное или разумное оправдание остается им, если они вновь столкнутся с теми же самыми бедами? 4. Кто же не обвинил бы вас в большой глупости и безумии, зная, что немного раньше вы ради того, чтобы плебеи не бунтовали, многое стерпели вопреки собственному желанию, хотя кое-что из этого не было, пожалуй, ни очень почетно, ни очень выгодно, а теперь, когда никому не грозит ущерб ни в отношении имущества, ни в отношении доброго имени, ни в отношении даже какого бы то ни было другого из общих интересов, вы, чтобы угодить злейшим врагам плебса, будете снова подстрекать плебеев к войне? Нет, если только вы будете благоразумны. 5. Но я хотел бы спросить вас, в силу какого побуждения вы согласились тогда на наше возвращение на тех условиях, которые мы требовали, — сознательно ли вы приняли наилучшие меры или уступили необходимости? Ведь если вы действительно считали их очень полезными для общества, почему и ныне не придерживаетесь этого? А если, напротив, они вынуждены и неприемлемы, то почему вы сердитесь на свершившееся? Ибо следовало, пожалуй, с самого начала не уступать, если у вас была такая возможность, но, уступив, более уже не порицать содеянное.
