XLIII. Мне же представляется, сенат, что вы воспользовались наилучшей идеей касательно примирения... этому необходимо подчиняться...[795] и прочно соблюдать условия. Ведь в поручители договоренностей вы предоставили нам богов, призвав много страшных проклятий на нарушителей соглашения — и на них самих, и на потомков их на вечные времена. Но я не понимаю, о чем следует еще говорить и надоедать, когда все знают, что мы выдвигаем безусловно справедливые и полезные требования, которые и вам, помня о клятвах, обязательно нужно выполнять. 2. О том же, что для нас немалое значение имеет не сдаться в этом споре, уступив силе или поддавшись обману, но что мы начали его ввиду крайней необходимости, претерпев от этого человека страшные и хуже чем страшные обиды, — услышьте, отцы-сенаторы, а вернее, вспомните: ведь ничего я не скажу такого, чего все вы не знаете. И в то же время ваше собственное решение по поводу моих слов примите, лишь поразмыслив, какое в конце концов чувство охватило бы вас по отношению к этому человеку, если бы кто-нибудь из нас попытался говорить перед плебсом или делать против вас то, что Марций осмелился здесь сказать.
XLIV. Ведь именно этот Марций первым из вас попытался уничтожить договор о согласии с сенатом, неприкосновенный и скрепленный разве что не стальными узами, который ни вам, поклявшимся, ни потомкам вашим не дозволено отменять, пока город этот обитаем; договор, которому еще не исполнился четвертый год с тех пор, как он был заключен[796]. И не украдкой осуществлял он его уничтожение, и не спрятавшись где-нибудь в тайном убежище, но открыто вот на этом самом месте в присутствии всех вас высказал мнение, что следует более не уступать нам власть плебейских трибунов, но упразднить этот первый и единственный оплот свободы, доверившись которому, мы заключили мир. 2. И здесь он не остановился в своей заносчивости, но, называя свободу бедняков своеволием и равноправие тиранией, советовал вам отнять их у нас. Вспомните, отцы-сенаторы, каково же было тогда самое нечестивое из всех его предложений, когда он заявлял, что данный момент благоприятен, чтобы припомнить плебсу весь ваш гнев на прежние обиды, и уговаривал сейчас, пока плебс измучен недостатком средств и уже длительное время нуждается в необходимых продуктах питания, его всего извести, сохранив на рынке ту же самую нехватку продовольствия. 3. Ведь мы, мол, бедные люди, не продержимся долгое время, покупая мало хлеба за большие деньги, но уйдем, покинув город, а те, кто останется, погибнут самой жалкой смертью. И, следовательно, он настолько был безрассуден и безумен, убеждая вас в этом, что не смог понять даже того, что помимо прочих зол, которые он навлекал, предлагая расторгнуть заключенный сенатом договор, столь многочисленные бедные люди, лишаемые необходимых средств пропитания, будут вынуждены нападать на виновников несчастья, ничто уже не считая дружественным. 4. Так что, если бы вы, обезумев, одобрили его предложения, то не было бы никакого среднего выхода, но или погибла бы вся плебейская масса, или даже не уцелел бы род патрициев. Ведь мы бы не позволили в отношении себя столь рабски одних изгнать, а других убить, но, призвав богов и божества в свидетели наших страданий, мы бы наполнили, будьте уверены, площади и улицы множеством трупов и, поставив большую чашу с кровью сограждан, так приняли бы назначенную нам участь. Таких вот нечестивых дел у вас, отцы-сенаторы, он стал зачинщиком, и именно о них он считал нужным разглагольствовать.
