XLVI. Пропускаю остальное, но с какими только просьбами из-за тебя самого и твоего безумия они не обращались ко всем плебеям — и вместе, и порознь — заступаясь за тебя? Значит, консулам и сенату, управляющему столь великим государством, было удобно, Марций, подчиняться народу как судье в том, в чем их обвиняли, а тебе разве неудобно? 2. И что же, все они не считают чем-то постыдным просить плебеев о твоем прощении, а ты то же самое воспринимаешь как позор? И тебе этого недостаточно, о благородный, но ты, как будто совершив нечто прекрасное, расхаживаешь с гордо поднятой головой, хвастаясь и отказываясь хоть в чем-то умерить свою гордыню? А ведь я обхожу молчанием, что ты и ругаешь плебс, и обвиняешь, и грозишь ему. 3. Затем, вас не возмущает его заносчивость, отцы-сенаторы, когда он один считает себя достойным столь многого, чего даже все вы себя не считаете? Ему следовало — даже если все вы обещали проголосовать за войну ради него — довольствоваться вашей доброжелательностью и благосклонностью и не получать милость для себя за счет вреда для всех, но решиться предстать перед судом ради собственной защиты и вытерпеть все, если потребуется. 4. Ведь таков был долг хорошего гражданина, стремящегося к добродетели на деле, не на словах. А те насилия, что он творит ныне, — это свидетельства какого образа жизни? Указанием на какие намерения является преступать клятвы, нарушать обязательства, расторгать соглашения, вести войну с народом, наносить оскорбления личности должностных лиц и даже не признавать себя ответственным ни за одно из этих деяний, но безбоязненно расхаживать — не подчиняясь никакому суду, ни в чем не оправдываясь, никого не упрашивая, никого не опасаясь, став выше любого из стольких граждан? Разве не тиранического нрава это свидетельства? Я-то считаю именно так. 5. И тем не менее среди вас самих есть некоторые, кто ему потворствует и рукоплещет, в ком глубоко укоренилась непримиримая ненависть к плебеям, и они не могут заметить, что растет это зло во вред неблагородной части граждан ничуть не более, чем высокопоставленной. Напротив, они полагают, что их собственное положение только тогда окажется незыблемым, когда их[798] противник будет порабощен. 6. Но не так обстоит в действительности, о люди, заблуждающиеся в своих наилучших предположениях. Взяв же в качестве наставника опыт, который преподносит нам Марций, и прошлое, образумившись одновременно на чужих и собственных примерах, вы поняли бы, что тирания, взращиваемая против простого народа, взращивается против всего общества, и что ныне она начинается с нас, но, окрепнув, не пощадит и вас».
XLVII. После того как Деций высказался в таком духе, остальные же плебейские трибуны поддержали его, добавив то, что, на их взгляд, он пропустил, наступила очередь излагать свои мнения сенаторам, первыми начали подниматься старейшие и самые уважаемые из числа консуляров[799], вызываемые консулами в соответствии с обычным порядком, затем — стоящие ниже их в обоих этих отношениях, а последними — самые молодые, которые уже не произносили никаких речей (ведь тогда это было еще у римлян постыдно, и никакой молодой человек не считал себя умнее старца), но одобряли те или иные мнения, предложенные консулярами. 2. И всем выступающим[800] предписывалось подавать голоса под клятвой, совсем как в суде. Конечно, Аппий Клавдий, о котором я и раньше рассказывал, что среди патрициев он больше всех ненавидел народ и ему никогда не нравился договор с плебсом, отговаривал принимать предварительное постановление, используя следующие доводы:
