Джон чиркнул зажигалкой, осторожно поднёс огонёк к напитанному набалдашнику. Через томительную минуту набалдашник занялся светлым пламенем, разгоревшимся очень даже неплохо.
Коллеги обрадованно загалдели и дружно кинулись мастерить новые факелы. Соорудив на каждого по штучке и устроив тем самым настоящую иллюминацию, мы коллективно отговорили Лёлика от попыток всё-таки оставить автограф и отправились в обратный путь.
Из подземелья выбрались без эксцессов. Единственно, пришлось изрядно попотеть, карабкаясь по верёвке наверх, вытягивая полезный груз и, особенно, поднимая общими усилиями Раиса, оравшего при том благим и неблагим матом.
Наконец, мы вышли под открытое небо. Был уже глубокий вечер. Солнце на западе скатывалось вниз, превращаясь в огромный оранжевый шар, небо на востоке густело тёмной синевой.
Без промедления мы отправились назад. Обратная дорога, как это бывает, показалась короче. Хотя вес нашей поклажи возрос значительно, но никто на судьбу не жаловался. Напротив, коллеги часто с восторгом поминали про свою ношу, которая не тянет, и про то, что теперь-то уж точно заживём с превеликим удовольствием.
Краски позднего вечера быстро угасли, и на пустыню стремительно обрушилась ночь. Звёздные россыпи стали переливаться жидким огнём по всей небесной сфере; заблистал узкий серп молодой Луны, эфемерный жемчужный свет залил окрестности. Реальная действительность сделалась серебристо-угольной с резким контрастом. Каждый бугорок выпятился, каждая впадина превратилась в кусок бездны.
— Глянь, глянь!… — засипел Раис.
Сбоку на вершине холма зажглись пронзительной зеленью несколько пар чьих-то глаз.
— Львы страшные… — прошептал испуганно Лёлик.
— Львы ночью спят… — неуверенно возразил Джон, тем не менее, стаскивая автомат с плеча.
— Сейчас стрельну! — Раис передёрнул затвор и прицелился.
— Не паникуй! — остановил я его. — Нам лишний шум ни к чему.
Точки вдруг беззвучно исчезли, но взамен дикий захлёбывавшийся лай ударил по туго натянутым нервам.
— Эть, шакалы позорные! — воскликнул Серёга, то ли заругавшись, то ли называя вещи своими именами.
Тёмная гряда оазиса, маячившая впереди, выделялась оранжевыми пятнами костров, да ещё шатёр Антония светился изнутри празднично как кукольный домик.
Постов как таковых не было; только у костров сидели дежурные легионера, да и те клевали носами. Лагерь безмятежно спал. Мы нашли на стоявших тесными рядами повозках шерстяные походные одеяла, подошли к ближайшему костру и, наказав дежурному не жалеть дров, стали устраиваться на боковую, причём каждый приспособил свой рюкзак под голову, хотя и было это жёстко и неудобно. Дневные полновесные впечатления предстали словно бы увиденными со стороны, наподобие широкоформатного фильма, а оттого и быстро затерялись в глубинах могучего сна.
Подъём состоялся ни свет, ни заря с центурионовских привычных уже команд, впрочем, в этот раз не слишком напористых, а местами даже где-то и мирных.
Утро только ещё еле-еле начиналось; слабый серый сумрак неубедительно предвещал предстоявший восход Солнца. Было не то что прохладно, а как-то сыро и неуютно. Тем не менее, коллеги вскочили быстро и споро, словно только этого и ждали. Каждый первым делом проверял наличие рюкзака, а потом начинал ухмыляться, глядя на мир нежно и вдохновенно. Лёлик с Раисом стали заглядывать в свои баулы и громко восхищаться, поглядывая друг на друга с презрением. При этом Лёлик то и дело напоминал о своей гениальной находчивости, выразившейся в сохранении древнего документа и употребления его в нужный момент, в нужном месте и по нужному назначению, а Раис монотонно поминал верёвочку, без которой, по его упорным словам, ничего бы и не вышло.
Я, делая разминательные упражнения руками, вышел к краю оазиса, встал там, разглядывая хорошо видимые с того места пирамиды. Их блеклые силуэты словно бы плыли как какие-то невесомые фантомы по тёмному небу, на котором ещё светили над самым горизонтом последние звёзды. Весь этот вид походил на акварель, нарисованную в сине-серой палитре на мокрой бумаге.
Вдруг на самом верху пирамиды Хеопса загорелась яркая точка. Она начала на глазах увеличиваться, приобретая светлое сияние и треугольную форму. Золотая облицовка вершины поймала лучи Солнца, ещё невидимого нам, но вот-вот собиравшегося подняться над Нилом.
— Эй, смотрите! — окликнул я коллег, приглашая полюбоваться нарождавшейся картиной.
Коллеги перестали галдеть, подошли и замерли рядом.
