— Ничего себе мало! — обиделся Раис, будто в этом была моя прямая вина.
Мы пошли дальше. Через некоторое время обнаружилась невдалеке от дороги небольшая каменная беседка с изящной колоннадой.
Возле неё гуртовались давеча прошедшие козы.
— Никак водопой! — обрадованно воскликнул Серёга.
Мы торопливо направились к беседке.
Внутри неё имелась прямоугольная стенка, облицованная палевым камнем и украшенная барельефом нахальной бородатой рожи с рожками и игривой ухмылкою. Из стенки торчала медная труба, из которой в круглую каменную чашу чистой струйкой стекала вода. Уже из чаши тянулся желоб до располагавшегося вне беседки длинного каменного корыта с низкими бортиками, откуда, толкаясь и мемекая, утолял жажду мелкорогатый скот.
В беседке торчал один из пастухов, крепкий детина, весь заросший чёрным курчавым волосом. Он наполнял водой кожаный бурдюк на пару литров.
Мы ввалились внутрь, стали пить из чаши, кто хлебая прямо из неё, кто зачёрпывая воду в ладошки.
Пастух вытаращился на нас с изумлением, перемешанным с испугом; он осторожно отодвинулся в угол беседки, где затих, глазея без зазрения совести.
Раис, напившись, поглядел на пастуха. Тот с восторгом уставился на медную каску нашего друга и стеснительно хехекнул. Раис внимательно изучил бурдюк, который пастух заботливо прижимал к груди. Бурдюк был славный: из хорошо выделанной мягкой кожи с завязками из витых ремешков с костяными шариками. Имелись также широкие длинные лямки.
Раис придвинулся к пастуху и напористо предложил:
— Эй, продай сосуд!
Пастух недоумённо ухмыльнулся, обнаружив вопиющее отсутствие передних зубов.
— Я говорю, бурдюк продай, — повторил Раис, достал серебряную монету и для убедительности повертел у пастуха ею перед носом.
Пастух зачарованно поглядел на платёжное средство, потом ни слова не говоря быстро выхватил монету, сунул бурдюк Раису в руки и, неуважительно растолкав нас, выскочил из беседки.
Раис, любовно повертев бурдюк в руках, показал нам с гордостью и, насвистывая, стал его наполнять водой под завязку.
— Ты не думай, что один пить будешь! — сварливо воскликнул Лёлик, с завистью глядя на приобретение.
Пастух-коммерсант подбежал к своему напарнику, стал что-то ему оживлённо втолковывать. Выслушав, тот кинулся к нам, на ходу снимая с себя такой же бурдюк, висевший на ремне через плечо.
— Беру, беру! — заорал Лёлик и кинулся навстречу.
Процесс купли-продажи был совершен молниеносно. Лёлик вернулся с покупкой и тут же полез к трубе за водой, норовя оттолкнуть Раиса.
Наконец, мы, напившись и умывшись, покинули приятную беседку и продолжили свой путь.
Идти было легко и вольготно. Какое-то окрылявшее нетерпение овладело нами. Мы споро шествовали, обгоняя многочисленных путников.
Практически все шли в ту же сторону, что и мы. Тянулись длинными вереницами под завязку гружёные повозки с неуклюжими деревянными колёсами, влекомые сонными волами под управлением не менее сонных погонщиков; местные пейзане в коричневых балахонах, загорелые до черноты, везли на ушастых ослах плотно набитые мешки и корзины, с бережением повязанные поверху грубой рогожкой. Нехотя тащились по обочине понурого вида мужики, скованные между собой бронзовыми цепями — по всей вероятности, рабы. Их опекали три дюжих надсмотрщика, вооружённых крепкими палками. И все путники как один при виде нас пучили глаза и удивлялись до неприличия.
Паниковавший Лёлик поначалу закрывал лицо ладонями, бормоча про фотороботы и прочие ментовские штучки, но потом пообвыкся и лишь морщился надменно.
Так мы шагали пару часов, иногда присаживаясь под кипарисы, которые росли рядами вдоль дороги, давая тень, не лишнюю при крепко жарившем италийском солнце. Лёлику надоело тащить лишнюю поклажу в виде приобретённого бурдюка, и он то пытался вручить его Бобе, то наперебой предлагал нам испить водицы. Впрочем, мы столь часто прикладывались к сосудам, что вскоре они весьма облегчились.
Дорога полезла на обширный, но пологий холм, убедительно закрывавший горизонт. Мы стали, пыхтя и отдуваясь, подниматься на него, обгоняя при том обоз из длинных телег, на которых везли массивные сосновые балки. Погонщики вопили и стегали кнутами коренастых волов, но телеги еле двигались.
— Ну и где этот чёртов Рим? — заныл Лёлик, утирая пот.
Шедший впереди Серёга первым достиг верхней точки холма и вдруг замер как оглоушенный. Мы поравнялись с ним, и нас постигла та же участь. И было отчего, ибо этот самый чёртов Рим, наконец-то, открылся перед нами картиной чудной и впечатляющей.
Разумеется, это был вовсе не вид с птичьего полёта, поскольку холм, на котором мы находились, вовсе не являлся горой Монблан. Но, тем не менее, мы увидели массовое нагромождение зданий и сооружений, раскинувшееся широко и привольно и протянувшееся до самого горизонта, на краю которого виднелась невысокая горная гряда.
— Чего-то я не понял! — обиженно протянул Раис. — А где стены крепостные? Где стены, я вас спрашиваю?
Действительно, никаких городских стен не наблюдалось.
Лёлик уничижительно хмыкнул и заявил:
