Мимо неторопливо шли два римлянина преклонных лет. Оба они были одеты в белые тоги. Один был худ, черняв и порывист в движениях. Другой был грузен и имел мясистое лицо, на котором застыла маска брезгливости.
Грузный держал в руке свиток, которым и помахивал плавно, о чём-то рассуждая вполголоса. Худой внимательно его слушал. Нас они не замечали.
— Эй, отцы! — неожиданно окликнул их Серёга и со всей вежливостью, на какую был способен, спросил: — А месяц нынче тут у вас какой?
Грузный резко остановился и развернулся к нам. Худой последовал его примеру и стал смотреть на Серёгу как на недоумка.
— Смотри, Аттик! — грузный резко указал свитком на нас. — Смотри на этих варваров, осмеливающихся нахально и беспардонно задавать вопросы римским патрициям. Коль же ничтожен и презренен Цезарь, отвратительным и бесстыдным образом надругавшийся над Отечеством через присвоенную им единоличную власть и употребляющий эту свою власть не только на попрание свобод своих сограждан, но и на оскорбительное для них попустительство ничтожным варварам, которым он позволяет появляться в священном Риме и вести себя так, словно они находятся в своих дремучих лесах, где они обитают наподобие диких и омерзительных зверей!
Говорить римлянин начал тоном завзятого брюзги, но под конец разошёлся и уже изрекал громогласно и патетически, словно на митинге драматических актеров.
Серёга на такие обидные слова насупился и пробормотал с угрозою:
— Но-но, папаша!…
Худой выслушал грузного, ловя каждое слово и согласно кивая головой, а потом горячо поддакнул:
— Да, Цицерон! Цезарь погубит Рим. Варвары кругом. Житья от них нет. И я слышал, что Цезарь хочет сделать вождей галльских племён сенаторами!
— Бесстыдство! — резко вскричал тот, чьё имя стало в веках нарицательным для красноречивых ораторов и прочих мастеров разговорного жанра.
— Ишь ты! — с интересом воскликнул Лёлик. — Цицерон собственной персоной.
— А ты что, варвар, никак слышал о нашем великом мыслителе? — снисходительно и даже с издёвкой спросил Лёлика худой.
Лёлик победительно хмыкнул, поправил очки и со значением взялся за свою справочную книгу. Он полистал страницы, нашёл нужную и, то смотря в книгу, то поглядывая поверх неё на Цицерона, словно милиционер, сличающий фотографию в паспорте с внешностью оригинала, стал с удовлетворением зачитывать:
— Марк Туллий Цицерон, родился в сто шестом году до нашей эры, умер… ну, это мы опустим…
— Это до какой до вашей… — растерянно спросил худой римлянин.
Лёлик, не удостоив его ответом, важно покашлял и продолжил:
— Величайший оратор своего времени, философ, писатель и государственный деятель. Образование получил в Риме и в Афинах. Будучи консулом в Риме, подавил заговор против республики аристократа Катилины, за что с триумфом был провозглашен "отцом отечества". Достиг своими литературными трактатами, а также защитительными и обвинительными речами в судах колоссальной популярности. Оставил большое эпистолярное наследие. Особенно известны письма Цицерона к его другу Аттику. Автор многих афоризмов, из которых наиболее известны следующие: "Познай самого себя", "Что посеешь, то и пожнёшь", "О времена! О нравы!", "Привычка — вторая натура", "Бумага не краснеет"…
— Ну что, дядя? — спросил обличительно Серёга. — Говорил всё это?
Цицерон невразумительно закряхтел, а потом кивнул.
— …Во время Гражданской войны поддерживал Помпея, но был прощён Цезарем…
— Смотри-ка! — укоризненно сказал Боба. — Его простили, а он ругается!…
— …После убийства Цезаря выступил на стороне заговорщиков… Ну, про это мы тоже умолчим… — Лёлик закончил читать и уставился на Цицерона с полным превосходством.
Цицерон молча и растерянно смотрел на нашего энциклопедиста, а затем враз охрипшим голосом спросил своего спутника:
— Аттик, ты это тоже слышал?…
Худой в ответ лишь невнятно вякнул.
Лёлик снова заглянул в книгу, посмотрел на худого и ехидно осведомился:
— А ты, стало быть, как раз и есть Тит Помпоний Аттик — дружбан Цицерона?
Худой придурковато хихикнул и утвердительно кивнул.
— Разбогател на издании и торговле книгами, — продолжил обличать Лёлик. — Придумал способ ускорить переписку книг. Один раб диктовал текст копируемой книги, а целая команда рабов-переписчиков писала под диктовку.
Аттик изумлённо выпучил глаза и посмотрел на Цицерона в полнейшем недоумении.
— Ишь ты, ушлый какой! — неодобрительно заметил Раис.
— А, может, рассказать ему, как типографский станок устроен? — вслух поразмыслил, ухмыляясь, Боба.
— Не, не надо, — покачал головой Джон. — А то потом нашему первопечатнику Ивану Фёдорову делать будет нечего.
— Ну так месяц сейчас какой на дворе? — уже без особой вежливости спросил римлян Серёга.
— Секстилис… — пробормотал Аттик.
— Чего это? — не понял Серёга и ещё раз осведомился: — Месяц, спрашиваю, какой?
— Месяц сейчас секстилис, — повторил Аттик.
— А следующий какой будет? — спросил Джон.
— Септембер, — доложил Аттик.
— А-а, сентябрь! — понял Серёга и презрительно добавил: — Так у вас сейчас август, а не какой-то там секс-мекс…
