Великанша пошуровала по закуткам, выгоняя клиентуру безо всяких скидок на щекотливость ситуации и стадию процесса; клиенты, несмотря на подобный фашизм, напоминавший ушат ледяной воды во время сладкого сна, тем не менее, подчинялись почти беспрекословно — видно было, что тяжеловесная матрона имела авторитет непоколебимый. Впрочем, один дерзкий юнец, по всему страдавший возрастной похотью, попытался, не слезая с пышных телес меланхоличной путаны, качать права и вспоминать про демократию, но хозяйка, не утруждая себя дискуссией, лёгким движением руки смахнула наглеца на пол, после чего все вопросы разрешились сами собой.
Мы же на время уборки помещения отвернулись к стене и, словно происходившее нас совершенно не касалось, добросовестно изучали нарисованные прямо по штукатурке картины. На них художник с живой непосредственностью изобразил любовные парочки в разгар телесных упражнений, имея в виду то ли сцены из жизни данного заведения, то ли пособие для неискушённых посетителей.
— Прямо Камасутра какая-то… — пробормотал с одобрением Джон.
Когда же мы вновь обратили взоры в зал, там оставался лишь один детина-танцор (ну и местные девушки, естественно — которых, впрочем, можно было отнести к инвентарю).
Детина всё так же продолжал бессмысленно топтаться на месте, преглупо улыбаясь, затем посуровел, встал в позу и открыл значительно рот. Но сказать ничего не успел, так как великанша с великолепной ловкостью повернула его лицом к двери и так наподдала коленом, что дверь плясуну пришлось открывать головой.
Выдворение нежелательных элементов с блеском завершилось. Хозяйка оглядела по-орлиному зал, затем отрывисто скомандовала сбившимся в табунок девицам обслужить гостей по первому разряду и деловито удалилась.
На некоторое время воцарилось молчание; мы смотрели на девиц, девицы на нас, пауза затягивалась, но тут Раис, переминавшийся на месте как жертва энуреза, часто засопел и напористо прошептал:
— Чур, моя вон та, с титьками!…
Шёпот его в полной тишине прозвучал отчётливо и доходчиво. Тут же все разом раскованно задвигались, коллеги захмыкали и загмыкали, Лёлик, поправив очки, отпустил комментарий о страдальцах, Джон широко и умильно заухмылялся, девицы захихикали в ответ, стали принимать ненавязчиво картинные позы — короче, контакт был установлен.
Мы по-домашнему свалили снаряжение в угол и, приглашающе кивая феям, приноровились рассаживаться. Те сейчас же с похвальной готовностью кинулись менять чаши, приносить полные кувшины, потом стали садиться подле, а поскольку их было несколько более нашего числа, то случилась некоторая суматоха, в результате которой не столько выбирали мы, сколько выбирали нас; один Раис, проявив принципиальность и отпихнув пару особо назойливых, с расцветшим на челе удовлетворением завладел приглянувшейся сотрудницей заведения, самым весомым достоинством коей были, несомненно, особо крупные боевито торчавшие перси, до треска распиравшие тонкую ткань туники, сквозь которую явственно выступали огромные выпяченные как мужичьи кукиши соски, отчего казалось, будто приспособлены были барышней за пазуху остроконечные шеломы знатно башковитых витязей.
Я же, в силу мягкости своего характера, пустил дело на полный самотёк, отчего и поплатился, попав в форменную оккупацию: слева примостилась щуплая взъерошенная пигалица с огромными распутными зенками, напоминавшая развратную малолетку, а, может, и бывшая ею; справа прижалась горячими телесами пышная дама с пухлыми губами, сложенными в улыбочку многоопытную и шаловливую. Ну а колени мои облюбовала по-спортивному подтянутая девица, имевшая неимоверно вздёрнутый нос, неестественно блестевшие из-под растрёпанной каштановой чёлки глаза и постоянно ёрзавший мягкий тёплый зад.
Коллеги также оказались в подобном состоянии стеснённости, словно блудницы получали сдельно, отчего каждая из них прямо-таки норовила старательно изъявить свою лояльность и пионерскую готовность откликнуться на малейшее проявление желаний со стороны дорогих гостей.
Все без исключения девицы были густо раскрашены как ирокезские воины в период войны: брови казались тщательно нарисованными чёрной краскою, вокруг глаз фигурировала траурная кайма, губы покрывал толстый слой багровой помады, и пахло от блудниц столь густо и приторно, будто на складе карамельной фабрики, так что сидевший неподалёку в стиснутом состоянии Лёлик был совершенно прав, пробурчавши обличительно:
— И здесь засилье косметики!…
