Как обычно, ярко-красные ворота беззвучно распахнулись в улыбке.
Консьерж улыбался. Его жена подметала. Микела Нобиле, беременная женщина, улыбалась. Ее вечный животик улыбался. Дети, которые всегда толпились во дворе, улыбались (эти дети, чьи они? их всегда много, с каждым днем становится все больше и больше, весь мир заполняется детьми, которые никогда не повзрослеют, никогда-никогда). Тереза улыбалась. Бабушка Терезы улыбалась (Марики, матери Терезы, не было видно, она на работе, счастливая женщина, у нее есть работа: Марика была другой, проблеском надежды, Франческа должна сделать все возможное — быть веселой, молодой, уверенной, что они подружатся, чего бы это ни стоило, — потому что эта женщина ей нравилась). Жасмин улыбался. Миндальные деревья улыбались. Растения на балконах улыбались и пахли еще сильнее, чем обычно. Сначала это напоминало аромат изысканных духов, а теперь — тошнотворное зловоние. Дома без занавесок улыбались (но почему бы вам не повесить их, эти проклятые занавески? Не хочу знать, как вы там счастливы, как идеально живете).
— Прятки-и-и! — взволнованно крикнула Анджела матери.
При звуке голоса дочери Франческа застыла. Она внезапно поняла, что не помнит, чем занималась до того, как остановилась у ворот. Просто оказалась тут. Ее сердце бешено заколотилось. Девочки! Она огляделась — дочери рядом. Эмма спала в коляске. Анджела возбужденно тянула ее за руку. Ладно, ладно, все в порядке. Но как они добрались до ворот?
Прошел месяц после переезда.
Что она сделала за этот месяц? Помнит ли она хоть один день, отличающийся от других? Помнит ли просто хотя бы один день?
А не все ли равно?
Тебе не должно быть все равно. Чем ты занималась до того, как оказалась здесь? Думай. Думай. В руках тяжелые сумки с покупками. И коляска очень тяжелая. Эмма спит, слава богу. Наверное, все было так: они с Эммой пошли забрать Анджелу из школы, потом прошлись по магазинам, а теперь собирались домой. Да, должно быть все так. Но ты помнишь это, хоть что-то из этого помнишь? Нет, я ничего не помню.
«Что со мной происходит? — сказала она себе, но не испугалась: это не имело значения. — Нужно быть начеку». Она должна быть начеку, хорошо, и должна сделать все, что нужно.
— Мне надо пописать, бабушка! — голос Терезы был слышен во всем дворе, во всем мире (почему дети всегда кричат? у меня болит голова, болит голова, сколько уже, день, неделю, всю жизнь; эти пронзительные голоса, замолчите, ради бога, умоляю). Франческа, не отрываясь, следила за девочкой, которая делала то же, что и всегда (все как обычно, сколько я уже здесь живу — и все как обычно). Тереза предупреждала бабушку, что ей надо в туалет, бабушка звала дедушку — они жили на втором этаже (и, конечно, никаких занавесок, окна постоянно открыты, ты кричишь, и все тебя слышат). Дед переставал разгадывать кроссворды, смотреть политические дебаты или телевикторину (я знаю все, все, все обо всех, все всегда одно и то же), открывал дверь и ждал, пока внучка поднимется. Всего два этажа. В «Римском саду» не было ничего, ничего, только дороги, деревья, слишком много деревьев, несколько магазинов. Бар, супермаркет, салон красоты, аптека — Франческа каждый день перечисляла про себя. Ничего для взрослых, только необходимый минимум для семьи. И все улицы названы именами певцов или актеров (по никто не поет). Сущий рай на земле, ни с кем ничего не могло произойти, ничего хорошего, ничего плохого, ничего. Никогда. Почему ни с кем ничего не происходит? Пусть даже что-то плохое, лишь бы что-то произошло (ты злая тварь — прости, прости).
Зазвонил телефон. Франческа надеялась, что это Массимо. Но это был не он, Франческа знала, кто теперь ей звонит. Руки дрожали, когда она взяла мобильник. Перестав получать от нее новости о книге, редактор (в ее голове она больше не значилась подругой-редактором) начала звонить.
«Когда ты мне что-нибудь пришлешь?» Очень скоро. Клянусь.
