Римский сад полностью

Глаза застыли в гримасе боли. Язык — твердый — свисает изо рта. Тельце перекручено, голова в неестественном положении, повернута к хвосту. То, что под ним, было не тенью полки, как Франческе показалось издалека, а лужей крови. Она вытекла из-под маленького тельца, красная, такая темная, что казалась черной. Запекшаяся. И Анджела лежала рядом с котенком. В крови?

Кто-то свернул животному шею. С такой силой (с такой жестокостью), что разорвал горло. Из раны проступило темно-красное волокнистое вещество. Но это еще не все. Еще была рана на животе. Дыра, проделанная с дикой яростью, рвущимся безумием, кажется, голыми руками. Из этой дыры вывалились кишки. Франческа замерла.

Ноги командовали ей отступить, бежать, спасаться, какой ужас, беги. Но она была матерью, а матери сначала спасают своих детей. Матери никогда не убегают.

Она подавила крик. Натянула на лицо маску, которую надевают все хорошие матери (сердце колотилось в горле — горло разорвано), когда им приходится убеждать маленьких детей, что все в порядке. Анджела, должно быть, не знала, что она гладила мертвого котенка (она испачкалась в крови? Где она испачкалась? Как девочка ничего не заметила? Не заметила, что лежит рядом с мертвой зверюшкой).

— Тут мокро, — озадаченно сказала Анджела. — Мама, вот тут…

(Торопись! чего ты застыла? поспеши!) Она подхватила дочь на руки.

Постаралась не выглядеть взволнованной, выглядеть как спокойная рассудительная мать, мать, которая всегда улыбается.

— Идем! — сказала она и засмеялась.

Анджела сопротивлялась. И да, кровь была. Эта мертвая кровь коснулась ее ребенка. Она испачкала ей щеку и одежду. Анджела не должна была заметить (поторопись). У Франчески подкосились ноги. Повсюду была кровь. Ей хотелось закричать. Она хотела спастись.

— Я хочу Аристокота-а-а! — маленькая девочка пиналась.

Франческа — Анджела на руках, Эмма в слинге — пыталась увести из сарая дочерей, скорее, как можно скорее.

— А может, мы пойдем и выпьем вкусного сока? Что скажешь? Потом соберем пазл или, если хочешь, почитаем «Машу и Медведя». Или «Робин Гуда». Хочешь, посмотрим «Робин Гуда»?

Франческа улыбалась, смеялась и не сбавляла шага и наконец сумела выбежать из сарая во двор, вся в поту, стараясь не дрожать, а «Маша и Медведь» вместе с «Робин Гудом» и соком убедили Анджелу идти домой.

Как ей хотелось позвонить своей матери. Мама, почему я не вижу тебя в своих воспоминаниях? Мам, что мне делать?

И этот кот, этот котенок, такой милый, такой маленький, как ее дочери, этот котенок (это ты, это твоя вина, ты назвала его глупым котом, ты думала, что ненавидишь его, это ты, ты, ты, корень зла). Что с ним случилось? Кто мог сотворить такую ужасную вещь? (Котенок, мой котенок, мой аристокотенок зарезан и выпотрошен, знаешь, в детстве у меня был котенок, зарезанный и выпотрошенный котенок.)

Она убегала, спотыкаясь, вся в поту, сбитая с толку — матери никогда не бывают сбиты с толку, мою мать никто и ничто не могли сбить с толку, моя мать внушала чувство безопасности, приди в себя, приди в себя ради дочери, приди в себя ради дочерей, — но не могла не оглянуться. Чтобы в последний раз взглянуть на этого котенка. Мой выпотрошенный мертвый котенок, мой маленький-маленький Бирилло.

Желтый сарай с распахнутыми настежь дверями таил в себе ужас. Оставаясь при этом таким сияющим, чистым, опрятным. Счастливым, как всегда.

— Его убили.

Так сказала беременная женщина, Микела Нобиле. Так сказал ее муж Лука, добрый и симпатичный мужчина. Так сказала синьора Руссо, жена известного актера. Так сказали спортсмены, семья Сенигал-лиа. Так сказали бабушка и дедушка Терезы. А еще Карло, и его мать, и другие люди, которых Франческа теперь знала хотя бы в лицо. В зал собраний пришли все жильцы. Только Колетт хранила молчание, казалось, она впервые хочет остаться в стороне. Но ее пронзительные глаза, замечавшие все на свете, говорили совсем о другом. Она молча восседала на стуле, как на троне, такая непостижимая. Королева, которая могла быть великодушной или жестокой.

Не хватало только Фабрицио.