Потом началась суматоха, камера судорожно задергалась — кто снимал? карабинер? — оператор ворвался в хижину вместе с силами правопорядка (это голос комментатора назвал их так — «силы правопорядка»).
В лачуге царил невероятный бардак, хаос. Брошенные на пол пивные бутылки, футболки и штаны, окурки, обувь, нижнее белье, носки, спортивная сумка, одежда маленького размера. Очень маленького размера. Игрушки. Признаки присутствия маленькой девочки.
Камера немного приподнялась. Раздавались взволнованные голоса. Только слова разобрать не получалось. Звук был плохой.
Снова раздался выстрел, дальше, чем раньше, но камера затряслась. Оператор развернулся. Другие взволнованные голоса. Несколько шагов туда, откуда стреляли. Нечеткие звуки. Камера снова повернулась. Еще несколько шагов, оператор входит в хижину. Диван, накрытый одеялом. Что-то под одеялом. Камера очень осторожно приближается.
Из-под одеяла видна маленькая черноволосая головка. С двумя косичками.
Жива? Мертва?
Съемка прервалась. Возможно, камера выпала из рук того, кто ее держал?
Трансляция вернулась в студню. Комментатор сокрушенно покачал головой и объяснил:
— Это не наша Терезина. Этот парень, албанец, возможно, нелегал, — продолжил рассказ комментатор, — действительно проезжал мимо того автогриля на автостраде вместе с маленькой девочкой в желтом платье. Но, судя по документам, эта маленькая девочка, так похожая на Терезину, на самом деле дочь этого мужчины.
Слово дали гостю в студии, неопознанному
— Что-то не так в этой истории, — сказал он, — от нас что-то скрывают.
— Что? — спросил другой гость. Мужчина
Франческа и Массимо неподвижно смотрели телевизор.
В сознании Франчески скрипнула адская машина, называемая чувством вины.
Она ждала, она знала, что дом ее оправдает, простит, поймет. Но дом молчал.
Затем она повернулась к Массимо. Теперь он расскажет ей, почему вернулся. Ее руки дрожали.
У Массимо были пустые глаза и поза, совершенно для него несвойственная.
Франческа ждала взрыва. Как взрывается вся жизнь? Единственная вспышка в небе и раскат грома или бесконечная череда острых осколков повсюду?
— Я вернулся, потому что Вито рассказал мне о рейде и я не хотел, чтобы ты узнала обо всем в одиночестве. Очевидно, у них ничего не вышло, — вздохнул он. — Мне так жаль.
И он ласково погладил ее по спине.
«Опять грех эгоизма, Фра, — сказал дом. — Вечно ты думаешь, что дело в тебе. Массимо говорит о более важном. Не знаю, помнишь ли ты, но здесь жила маленькая девочка, ее звали Тереза, а теперь ее нет».
Но когда Массимо обнял ее, объясняя, что должен идти, хотя ему жаль, но теперь он правда должен, она не чувствовала его объятий, его рук, тепла его тела. И не потому, что не хотела этого.
Дом обрушился на нее: «Ты поняла, что дело не только в тебе? Всё, всё, всё, всё, — повторял он, — всё, всё, всё, и это всё — не ты».
Прошел один день, другой, третий, а последний раз еще не наступил. Последний раз, когда муж поцеловал ее. Последний раз, когда все разошлись — кто в школу, кто на работу.
После ужасной погоды, стоявшей все прошлые дни аномальная жара подушкой накрыла Рим и окрестности. Франческа пыталась проникнуть под маски, которые натянули на лица жильцы кондоминиума, и понять, что они о ней на самом деле думают. Но те лишь плавились под лучами солнца, непроницаемые, как и прежде. Произносили одинаковые фразы, одинаковые слова, даже с одинаковой интонацией.
Это было взаправду или только ее фантазией, что однажды днем, на лестнице, с ней поздоровалась синьора Колетт, назвала «дорогушей», но таким насмешливым тоном? А в другой раз Микела Нобиле странно посмотрела на нее, а ее муж буквально источал отвращение?
Когда все случится?
«Не думай, — сказал дом, когда она вернулась. — Улыбайся всем. Всегда улыбайся».
Она улыбалась.
