Рио-де-Жанейро: карнавал в огне полностью

А еще там была музыка — восхитительный фон для dolce vita[17] Копакабаны. Во всех ночных клубах играла живая музыка, во многих барах и ресторанах — тоже, и нередко музыка выплескивалась на улицы, когда исполнители заходили навестить друг друга в перерывах между представлениями или встречались в барах рядом с клубами. Здесь бывали оркестры, небольшие группы, фортепианные трио с гитарой и контрабасом, вокальные группы, отдельные пианисты, великие певцы и исполнители в погоне за славой. В свете того, кем им предстояло стать в будущем, просто невероятно, что в некий момент, например в 1955-м, молодые Том Жобим, Ньютон Мендоса, Жоау Жильберту, Луиш Бонфа, Жоау Донату, Джонни Алф, Луиш Эса, Тито Мади, Долорес Дюран, Сильвинья Теллеш, Сержиу Рикардо, Эд Линкольн, Баден Пауэл, Милтон Банана и так далее могли выступать в том или ином ночном клубе Копакабаны в одну и ту же ночь. И еще более поразительно: немногие из них становились при этом гвоздями программы (разве что Тито и Долорес) и ни один из них еще не был достаточно знаменит, чтобы собрать полный зал. Как вы знаете, именно они десятилетие спустя создадут босса-нова. Но в те времена в Копакабане блистали органист Дьялма Феррейро, пианисты Бене Нуньеш, Вальдир Кальмон, Эду с его губной гармошкой, саксофонист Моасор Силва, певцы Дориваль Ками, Ивон Кюри, Кармелиа Алвеш, Элизет Кордозо, Нора Ней, Дик Фарни, Лусиу Алвеш и Мурилиньо де Альмейда, ныне забытый, а тогда большой специалист по Коулу Портеру.

В музыкальном смысле Рио всегда был космополитичен, и в клубах Копакабаны можно было услышать все ритмы послевоенной эпохи: фокстроты, буги-вуги, французский шансон, болеро, мамбы, румбы, калипсо, танго, португальские фадо и даже фламенко и тарантеллы, зачастую смешанные с самбой, ведь она обладает восхитительной гибкостью и, впитывая в себя любой ритм, все-таки остается самбой. На «Оркештра Табажара» под руководством кларнетиста Северину Араужу большое влияние оказал Арти Шоу; а в игре другой группы, под предводительством еще одного кларнетиста, Заккариаша, слышались отчетливые отголоски игры Бенни Гудмена. Пройдя ту же школу, что и биг-бэнды, они сочетали свинг, который в те дни являлся основным жанром, с другими популярными ритмами, среди которых был, например, байау, — и у них это получалось значительно лучше, чем у американских оркестров, пытавшихся исполнять мелодии латино в Штатах. Бонго, маракасы и другие новые для бразильской музыки инструменты плавно влились в инструментарий самбы, и, кроме отдельных пуристов, никто особенно не возмущался. Так подходил к концу национализм в музыке. Мало-помалу ночные клубы стали оказывать несомненное влияние на бразильскую музыку, делая ее мягче и лиричнее, мелодии усложнялись, певцы пели тише, ритмический аккомпанемент упрощался. Именно благодаря всему тому, что происходило в клубах в пятидесятые в музыкальном плане, можно сказать сейчас, что появление босса-новы в 1958 году было неизбежно.

Копакабана родилась в двадцатом столетии, которое иногда называют «американским столетием», и потому не могла не принять некоторых из весьма сомнительных вкладов Соединенных Штатов в общечеловеческую культуру: «кока-кола», жевательная резинка, джинсы, мини-кухни, рок-н-ролл. И именно здесь, впервые в Бразилии, человек получил привилегию заляпаться кетчупом, стекающим с гамбургера, проглоченного впопыхах за пластиковым прилавком в закусочной. Несмотря на это, Копакабане все-таки удалось сохранить свою «европейскую» сущность, которая лучше гармонировала с городом в целом.

Эта сущность все еще таилась в фасадах в стиле арт-деко, изящных ресторанах и отелях, в небольших рыночках и зеленных лавках, что сохранились на романтичных, узких и крутых улочках, в стороне от широких проспектов, в рыбацком поселке со столетней историей у посто 6 — и они все еще там. Эта часть Рио меньше всего пострадала от чумы торговых центров — здесь есть только один, и то почти на границе с Ипанемой. Копакабана остается островком Европы и благодаря частным коллекциям своих старинных обитателей: здесь найдется немало квартир, забитых картинами, мебелью, предметами искусства, книгами и документами, единственным недостатком которых является то, что они недоступны широкой публике. Иногда кто-то из этих людей умирает, и вместо того, чтобы передать коллекцию музею, семья покойного без зазрения совести распродает ее, и бесценные экспонаты помогают обогатиться аукционерам, антикварам и владельцам букинистических магазинов. Хотя я считаю, что самая большая потеря в данном случае не вся эта рухлядь, а сам человек, с его привычками и характером. Вместе с ним в могилу сходит часть памяти города. Когда мне удается добыть одну из таких подержанных книг, особенно если она о Рио, на полях я нахожу пометки, какие-то наблюдения, дополнительные сведения, собранные лично бывшим хозяином книги. Синие чернила этих замечаний, может быть, выцвели со временем, но отзвуки беседы читателя и книги все еще слышны.