Фотий, Игнатий и несколько монахов, укрывшись в тайных кельях собора, дрожа от страха и негодования, изредка поглядывали в маленькие глазники и, теряя рассудок, в ужасе прятались в темноту сакристий. Такого варварства им еще не приходилось видеть. Все ценное, что успели и что. было им по силам, они перетащили сюда, в тайники, о которых знал только Игнатий. То, что было надежно, по их мнению, охранено, оставалось высоко или за тяжелыми оградами. Но не тут-то было! Ничто не сдерживало яростного порыва завоевателей. Все крушилось и ломалось, несмотря на увещевания Дира. Великолепные творения, воздвигнутые триста лет назад трудом десятков тысяч людей, превращались в руины под действием всеразрушающей силы животной страсти варваров к наживе...
- Довольно! - прохрипел Аскольд на пятый день, когда, дружина, уставшая и одурманенная, еще рыскала по городу в поисках золота. - Хватит! - кричал он и зло предупреждал военачальников: - Ладьи не выдержат, а путь далек! Не забывайте о порогах Днепра!
- Волоком дотащим! - беспечно отмахивались тысяцкие, но понимали, что предел наступил и действительно пора в путь.
* * *
Грязный и потный Аскольд разметался во сне, который свалил его прямо на палубе струга, охраняемого не только стражниками киевского правителя, но и, видимо, молитвами Экийи и силами языческих богов.
Шел пятый день дикого разбоя киевской дружины в Царьграде, и от пьянства и буйства голова шла кругом не только у рядовых рьяных грабителей, но и у их предводителей. А посему, как ни старались двое подвыпивших телохранителей Аскольда поднять его и перенести в особый отсек, руки их каждый раз опускали тяжелое сонное тело грозного предводителя на прежнее место, и только медвежья шкура, что всегда валялась на широкой беседе, была ими все же схвачена и заботливо подостлана под бренное тело знаменитого секироносца-волоха.
Аскольд спал глубоким тяжелым сном, и по всему чувствовалось, что киевскому предводителю видится необычное действие... Он идет берегом чудной реки, из которой выплескиваются мелкие золотистые рыбки и что-то пытаются сказать Аскольду, но не успевают и, лишь помахав ярко-красными хвостиками и плавничками, снова заныривают в речку, но не исчезают в ее зеленовато-прозрачной воде, а вновь и вновь пытаются повторить свои упражнения с речевыми назиданиями язычнику. Аскольд смеется, любуется их забавой, но вдруг дорогу его преграждает высокий помост, на котором стоит вроде бы знакомый человек в прекрасной золотистой одежде и, глядя на Аскольда сверху вниз, гнев но говорит:
- За грехи наши ты привел к нам свой грозный северный народ. А мой народ не сеет и не пашет, ибо куда ни пойди, всюду - твой меч. Что хочешь ты взять еще? Возьми! Но уходи от города, ибо вся жизньзамерла не только в столице нашей, но и в ее окрестностях! Отступись от заповедей своих жестоких богов! Познай нашего Бога, и милосердие войдет в душу твою! А кто не имеет жалости к врагу своему, тот быстро своей силой оскудеет.
Человек говорил так грозно, а лицо его при этом становилось таким большим, что Аскольд почувствовал на мгновение страх и попробовал отступить на шаг, но ноги его не слушались, никак не могли оторваться от камней, на которых он стоял, и крепко держали его на одном и том же месте. Между тем человек, гневно обличающий Аскольда в жестокости, продолжал быстро увеличиваться, вот он уже ростом выше горы и одновременно превращается в какое-то пышное облачное создание, грозно размахивающее руками и трижды повторяющее: "Познай Бога нашего, и милосердие войдёт в душу твою! Наш Бог это Бог любви и жалости к врагу своему!.." Аскольд с ужасом смотрел на это странное создание и вдруг увидел, как громадная воздушная рука этого существа тянется к его шее.
Аскольд сделал мощный рывок, пытаясь перехватить облачного обвинителя за руку, но стукнулся головой о борт струга и... проснулся. Мутными глазами он огляделся вокруг, увидел дремотного рыжеволосого Дира, прикорнувших телохранителей и пнул одного из них ногой. От шороха первым очнулся Дир и, увидев Аскольда проснувшимся, сразу понял, что его вожаку привиделся необычный сон.
- Кого ты видел во сне? - сразу, без обиняков спросил Дир и внимательно вгляделся в помятое лицо Аскольда.
- Никого, - хмуро отрезал Аскольд и тяжело присел. - Ты за дружиной глядишь? Все в сборе? Восвояси не пора? - спросил он, так и не посмотрев Диру в глаза.
- Давно пора, но всех сморило греческое вино, и, как управу на них применить, ума не приложу, - с досадой ответил Дир, поняв, что предводитель опять хочет со своими сомнениями бороться в одиночку.
- Ты помнишь Игнатия? - немного погодя спросил все же Аскольд.
- Конечно, помню, - с радостью отозвался Дир, но дальнейший рвавшийся из души восторженный рой вопросов замкнул плотно сжатыми устами.
