" Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Святым Его Евангелием в том, что хочу и должен Княжескому Сиятельству, своей истинной и природной Всемилостивейшему Великому Князю Кириллу Ивановичу верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови, а все к Высокому Его Сиятельству силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и при том по крайней мере стараться споспешествовать все, что Его Сиятельства верной службе и пользе государственной во всех случаях касаться может. Об ущербе же Его Княжеского интереса, вреде и убытке, как скоро о том узнаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать буду, и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей генеральной, так и по особливой, определенной и от времени до времени Его Княжеским Сиятельства Именем от предустановленных надо мною начальников определяемым инструкциям и регламентам и указам надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противно должности своей и присяге не поступать, как верному Его Княжескому Сиятельству подданному благопристойно есть и надлежит, и как я перед Богом и Судом Его Страшным в том всегда ответ дать могу, как суще мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь'
Так как не все могли запомнить подобную клятву, то её записали на листке бумаги и передавали из рук в руки. Меня сия участь миновала, как и Ермака с Годуновым. Никто не косился, не шептался, все знали, что мы государевы люди и здесь только в помощь. Не навсегда…
Пока шло принятие присяги у меня в голове крутилась одна мысль. Безумная, дерзкая, сумасбродная… Она не давала мне покоя, пищала в мозгу громче зуммера незакрытого морозильника. Но озвучить её, а тем более осуществить… Это даже для моего богатого опыта было сверхмеры, а уж для местного люда и вовсе будет чем-то сверхъестественным. Сродни геройству безумца!
Но ведь татары и Бездна с ними вместе вряд ли будут ожидать подобного безумства! И если все получится, то может выгореть!
Когда я тихонько обрисовал свой план Ермаку и Годунову, то Борис первым делом приставил ладонь к моему лбу, чтобы убедиться — не горячечный ли это бред? Ермак тоже покачал головой, заранее сомневаясь об успехе предприятия.
Но если всё выгорит, то…
Тем временем принесение присяги подходило к концу. Всё меньше людей оставалось в одной кучке и всё больше в другой. В конце концов Кирилл Иванович с облегчением выдохнул и посмотрел на своих (уже своих) людей.
— Для меня великая честь стать во главе таких мудрых и храбрых людей! — произнёс он, а его голос чуть дрогнул, словно молодой княжич пытался справиться с эмоциями. — Со своей стороны клянусь защищать вас и сделаю всё, чтобы рязанцы никогда не пожалели о своём решении!
— Веди нас, молодой князь! — проговорил воевода Хабар. — За тебя татарам глаз на жопу натянем и моргать заставим!
— Головы сложим, а себя в обиду не дадим!
— Пусть будет так, как ты решишь, княжич!
— Если что надо — только скажи!
Княжич посмотрел на меня, я кивнул в ответ и подошел ближе. Обнял его и сказал:
— Поздравляю от души. Признание по роду могут сделать отец с матерью, а вот признание народа — это дается свыше! Прими поздравления от всех нас, а уж отпразднуем тогда, когда татар от рязанских стен отгоним. Сейчас же надо решить, что и как сделать, чтобы пленных побольше вызволить! Бояре, теперь у вас есть вопросы относительно цены?
На меня сумрачно взглянули из-под мохнатых бровей. Было видно, что в людях боролись жадность и справедливость. Ведь и они могли оказаться на месте пленников, и их тоже могут предложить выкупить. А если сейчас зажать деньги, то при падении Рязани всё равно отнимут, а так хотя бы больше людей будет, авось и отобьются воины…
Мужчины совещались всего лишь минуту, после этого глава над боярами Тарас Григорьевич Пеньской произнес:
— Мы готовы раскошелиться. Сколько нужно, столько и дадим. Только сперва позвольте хотя бы поторговаться, чтобы не просто так татарам всё вывалить?
— Ну, торговля — это дело купцов. Думаю, что вы сможете договориться об этом, — хмыкнул я в ответ. — А вот для воевод и ведарей у меня есть одно предложение…
— Какое предложение? — качнул головой Кирилл Иванович. — Важное или как?
— А у царевича других и не бывает, — важно ответил за меня Ермак.
— Что же, тогда скажите своё предложение, Иван Васильевич, — проговорил молодой князь.
— Я скажу его после переговоров с Дивеем, а то если что пойдёт не так, то и моё предложение будет совсем ни к чему, — пожал я плечами.
— Тогда звоним мурзе? — посмотрел на меня воевода.
— Это воля княжича, ведь только его звонка ждёт Дивей, — кивнул я в ответ.
