Я уже говорил вам, мой добрый Трешам, — и это для вас едва ли оказалось новостью, — что главным моим недостатком было непреодолимое болезненное самолюбие, причинявшее мне немало огорчений. Я еще не признался самому себе, что люблю Диану Вернон; но как только Рэшли заговорил о ней как о милой безделушке, валяющейся под ногами, которую он по произволу мог подобрать или оставить на дороге, — каждый шаг бедной девушки, в простоте своего чистого сердца искавшей моей дружбы, стал казаться мне самым оскорбительным кокетством. «Вот как! Она, стало быть, думает приберечь меня про запас — на худой конец, если мистер Рэшли Осбальдистон не соизволит сжалиться над нею! Но я ей докажу, что меня не так-то легко завлечь, — она поймет, что я вижу насквозь все ее уловки и презираю их!»
Ни на миг не пришло мне на ум, что негодовать я не вправе, и если всё же негодую — значит, далеко не равнодушен к чарам мисс Вернон. Я сел за стол в озлоблении против нее и всех дочерей Евы.
Мисс Вернон слушала с удивлением мои неучтивые ответы на игриво-насмешливые замечания, которые она роняла со свойственной ей вольностью; однако, не подозревая, что я намеренно стараюсь обидеть ее, она отражала мои грубые выпады остроумными шутками в том же роде, но смягченными добрым расположением духа. Наконец она заметила, что я и впрямь сердит, и на мою очередную грубость ответила так:
— Говорят, мистер Фрэнк, что можно и у дураков поучиться уму-разуму; я слышала на днях, как наш кузен Уилфред отказался продолжать с кузеном Торни драку на дубинках, потому что Торни разозлился и ударил, кажется, сильней, чем допускают правила этой мирной забавы. «Захоти я всерьез проломить тебе голову, — сказал наш добрый Уилфред, — плевал бы я, что ты злишься: мне оттого было бы только легче; но несправедливо, чтобы меня дубасили по башке, а я бы только для виду размахивал палкой». Мораль вам ясна, Фрэнк?
— До сих пор я не испытывал необходимости, сударыня, вылавливать жалкие крохи здравого смысла из речей моих милых сородичей.
— «Не испытывал необходимости», «сударыня»! Вы меня удивляете, мистер Осбальдистон.
— Очень сожалею, если так.
— Должна ли я принимать всерьез ваш капризный тон, или вы прибегаете к нему, чтобы тем выше ценили ваше хорошее настроение?
— Вы пользуетесь правом на внимание стольких благородных рыцарей в этом замке, что не стоит вам доискиваться причины моих глупых речей и дурного расположения духа.
— Как! — сказала она. — Неужели вы даете мне понять, что изменили моему знамени и перешли на сторону противника?
Затем, посмотрев через стол на сидевшего против нее Рэшли и заметив, что тот следит за нами с напряженным вниманием, отразившимся в резких чертах его лица, она добавила:
Но, слава богу, мое беззащитное положение научило меня терпеливо сносить многое, я не обидчива; чтобы мне не пришлось волей-неволей рассориться с вами, я удаляюсь раньше, чем обычно. Желаю вам благополучно переварить ваш обед и ваше дурное расположение духа.
С этими словами она встала из-за стола. Когда мисс Вернон ушла, мне стало стыдно за мое поведение: я оттолкнул сердечное участие, всю искренность которого так полно доказали недавние события, и был готов оскорбить прелестную и, как сама она подчеркивала, беззащитную девушку, предложившую мне его. Мое поведение казалось мне самому скотски-грубым. Желая побороть или отстранить эти мучительные мысли, я чаще обычного подливал в свой бокал вина, оживлявшего наш обед. Тревога моя и непривычка к излишествам привели к тому, что вино быстро бросилось мне в голову. Завзятые пьяницы, думается мне, приобретают способность нагружаться вином в изрядном количестве, и оно лишь слегка затуманивает их рассудок, который и в трезвом состоянии не слишком-то ясен; но люди, чуждые пороку пьянства, как постоянной привычке, в большей мере подвержены действию хмеля. Возбужденный, я быстро потерял над собою власть: много говорил, спорил о вещах, в которых ничего не смыслил, рассказывал анекдоты, забывая их развязку, и потом безудержно смеялся над собственной забывчивостью; я бился об заклад, сам не понимая, по какому поводу; вызвал на борьбу великана Джона, хотя он второй год удерживал первенство по Хэксхэму, а я ни разу не участвовал в состязаниях.
К счастью, мой добрый дядя воспротивился и не дал осуществиться этой пьяной затее, которая могла окончиться только одним: мне сломали бы шею.
