Фрэнк отказывался давать мне другую работу, пока я не расскажу ему обо всем, что случилось. Ну, я и поведала ему одну из версий. Похоже, его это удовлетворило. И вот, когда я уже получила заказ на обход магазинов с одной восточной наследницей, по почте пришло совершенно невероятное уведомление с приложением нескольких ваучеров. Сообщалось, что мое имя выскочило из множества других, и я выиграла пятнадцать тысяч аэромиль с любой авиакомпанией по своему выбору. Конверт имел лондонский штемпель, но обратного адреса не было. Не то ли это, о чем говорил мне как-то весьма привлекательный мужчина в костюме хорошего кроя? Он говорил, что нет такой авиакомпании, которая не была бы чем-то обязана фирме «Авиация Бельмо-на». Должна признать, что отказаться от этого мне было потруднее, чем просто от денег. В конце концов я пошла на компромисс, послала к черту свою восточную принцессу, половину ваучеров изодрала в клочья, а на вторую половину заказала путешествие к Галапагосским островам. В конце концов я заслужила отпуск и, как всякая женщина, прямо-таки нуждалась в напоминании о том, что слишком долго кручусь на одном месте…
— Признайся. Ты разочарован, — говорит темноволосый человек напротив. — Все оказалось не так, как ты себе представлял.
Старый приятель. Друг детства, которого Конрад Воорт не видел девять лет. Достаточно пьян, чтобы болтать, хотя и не настолько, чтобы проболтаться. Мичум Киф горько улыбается своим мыслям, но причиной этой горечи не делится. Он тянется за третьей порцией «Джонни Уокер ред» жадно, как сердечник за нитроглицерином. И глотает жидкость аккуратно, как диабетик колет себе инсулин.
— Ты сказал, что тебе нужна помощь, — напоминает Воорт. — По телефону ты боялся даже назвать место встречи.
Они сидят за самым дальним столом в таверне «Белая лошадь» на Хадсон-стрит в Гринич-Виллидж — всего в нескольких кварталах от реки Гудзон. Бар со стодвадцатилетней историей: везде темное дерево — и вращающиеся лопасти вентиляторов под потолком. Гамбургеры жирные, а пиво темное, холодное, пенное. Мужчины — им около тридцати — притягивают восхищенные взгляды женщин за соседними столиками. Оба, с точки зрения самок, сногсшибательные самцы в самом соку.
Однако женщины, пожалуй, удивились бы, услышав их разговор.
— Это покажется тебе бредом, Воорт. Такой дурацкой истории ты в жизни не слышал.
— Я много чего слышал.
Темноволосый меньше ростом, что, впрочем, компенсируется кипучей энергией, физической силой, которыми прямо-таки пышут широкие плечи и жилистая шея, и блеском темных ирландских глаз. Волосы — их длина на грани дозволенного корпоративным стилем — прилизаны на макушке и мятежно завиваются на концах над воротом свитера. Руки — гладкие, как у клерка, но сильные — сжимают стакан. Кольца на безымянном пальце нет, а значит, имеющиеся затруднения — не личного характера. Он нависает над стаканом, словно защищая свою территорию.
— Вначале люди верят, но потом понимают правду.
Белокурый мужчина тоже спортивного типа, хотя и не такой массивный: скорее гребец, чем штангист. Волосы короче и причесаны на пробор, внимательные глаза — ярко-голубые, как небо в Нью-Мексико. На нем отглаженная белая рубашка без галстука и итальянская вельветовая куртка. Черная. «Вареные» джинсы. Он еще не допил первую кружку пива.
— В конечном счете, — говорит Мичум, — люди понимают, что вся их жизнь была сплошной грязью. Начальник зажимал. Девушки изменяли. Дети стали наркоманами. Да что угодно. В метро аварии. На фондовой бирже крах. Хорошие времена миновали, и чем дальше, тем хуже.
