А сейчас отец говорит, что-то записывая большой рукой:
— Итак, сэр, сначала закипел чайник, а потом вы услышали женский крик на улице и подошли к окну.
— Поэтому я знаю, что было одиннадцать. Мы с женой всегда пьем мятный чай как раз перед началом вечерних новостей.
— Не помните, с чего в тот вечер начались новости?
— Откуда? Я побежал к окну.
Уильям Воорт выглядит смущенным, словно забыл об этом факте, хотя Конрад, разумеется, знает, что это не так. Отец проверял свидетеля.
— Ах да, верно, — говорит Воорт.
Для мальчика комната для допросов, потрескавшиеся зеленые стены коридора, автомат с пепси и старые пишущие машинки «смит-корона», запахи кофе и полированной кожи такие же знакомые и родные, как старая колониальная мебель дома.
Папа пожимает юристу руку, вроде бы пораженный его чувством гражданского долга, и просит разрешения задать еще пару вопросов. Он спрашивает, согласится ли юрист поговорить с другим детективом, его напарником в этом месяце, жителем Гарлема по имени Джесс Рей.
— Итак, дружок, — обнимая мальчика, говорит отец через несколько минут, когда они переходят в столовую. — Наблюдения, замечания? Помни, неправильного ответа быть не может. Просто говори, что думаешь.
— Он хорошо одет.
— Следовательно?
Конрад размышляет.
— Следовательно, у него есть деньги, но, мне кажется, это не делает его честнее других людей.
— Что-нибудь еще?
Конрад, понимая, что его проверяют, мысленно возвращается к увиденному.
— Все, что этот человек говорил, имело смысл, — медленно произносит он. — Ну, что он пришел домой, а под фонарным столбом кто-то стоял…
— Что же тебя беспокоит?
— Я ему не верю.
Отец поднимает брови.
— Почему?
— Ну, не знаю, — говорит мальчик. Он в том возрасте, когда дети скорее впитывают знания от взрослых, чем подвергают их сомнению. Он не получил от отца знака, указывающего, прав он или нет. — Папа, я должен ему верить?
— Давай разберемся.
Отец подает ему газировку, выражая любовь, которую он испытывает к сыну, терпеливым голосом, улыбкой. В нем сейчас живут все отцы, которые когда-либо учили сыновей охотиться на медведя, чинить машину, насаживать наживку на крючок, водить грузовик.
— Так почему же ты ему не веришь? Не торопись.
— Он все время крутил руками под столом, — начинает Конрад. — Нервничал.
— Почти все люди нервничают, когда видят труп.
— Он как-то неправильно смотрел на тебя. Ни разу не отвел взгляда от твоего лица. Мне кажется, он очень боялся, что ты ему не поверишь.
— Очень многие люди боятся, когда приходят сюда. Даже невиновные.
— Значит, я ошибся?
Отец Воорта размешивает сахар в кофе.
— Я этого еще не сказал. Что бы ты сделал на моем месте, чтобы проверить свою теорию?
— Я бы выяснил, не был ли этот юрист знаком с той женщиной.
— Как?
— А как ты мне рассказывал. Я бы проверил у него на работе и у соседей, а еще в ее квартире, в ее телефонной книжке, у ее друзей.
— И все?
— Нет! Еще я бы расспросил о том вечере его жену и посмотрел бы, отвечают ли они одинаково. Но, папа, если он лжет, зачем ему вообще приходить сюда и говорить с тобой?
— Хороший вопрос. Означает ли это, что ты не прав?
Конрад молчит.
— Подумай, дружок. Все логично, если правильно подойти к проблеме. Если человек виновен, а я не говорю, что он виновен, но если он виновен, зачем добровольно приходить в полицию и давать показания?
— Может быть, он хочет направить тебя по ложному следу.
— Но зачем приходить? Почему не позвонить по телефону, анонимно? Ты знаешь, что означает «анонимно»?
— Когда человек не хочет, чтобы люди знали, кто он. Может быть, он считает, что ты больше поверишь ему, если он поговорит с тобой лично.
— Или, может быть, — предполагает Уильям Воорт, действуя по принципу «все подвергать сомнению», — он любит риск. Это его возбуждает. Может быть, это самоуверенный человек, считающий, что может убедить кого угодно в чем угодно. Может быть, он думает, что умнее меня, и потому рискнул. Он боится, что если не придет быстро, то мы можем найти доказательства, показывающие, что произошло нечто совсем другое. По-твоему, такое возможно?
Мальчик не соглашается:
— Он не думает, что умнее тебя. Он тебя очень боялся.
— Ага! Значит, возвращаемся к исходному вопросу: что неправильно?
Мальчик серьезно задумывается, стараясь собрать все, что слышал, в разумную конструкцию. Газировка сладкая и вкусная. Он размышляет вслух:
— Если этот человек лжет, то, может быть, это он был с женщиной… или…
— Да?
— Может быть, он видел, что ее ранил кто-то другой, а не чернокожий.
— Тогда зачем же ему лгать, дружок?
У Конрада болит голова. Все так сложно.
— Он выгораживает преступника?
Воорт-отец кивает, но не перестает давить на сына.
— Но если так, зачем рисковать самому? Этот юрист, если лжет, рискует отправиться в тюрьму. Поставь себя на его место. Бог с ним, с убийством, пусть это будет что-то менее важное. Будь ты на его месте, почему ты стал бы кого-то выгораживать?
А вот это уже легкий вопрос — теперь, когда убийство выведено из уравнения, и особенно потому, что Конрад сидите отцом, — ответ кажется очевидным.
