Михаил Романович смотрел на свой когда-то наполненный счастьем дом. Он был красивым, аккуратным и рядом всегда цвел сад, который мама так трепетно выращивала, но сейчас вместо этого была груда досок и всякого хлама, накопившегося за столько лет. У Михаила было такое ощущение, будто это валялся не мусор, а безжизненно покоились остатки его растерзанного сердца, которое отдавалось болью каждую секунду. Он не мог поверить, что его дома больше нет. Что стены, которые хранили разговоры с отцом и матерью, больше не стояли, как вечные солдаты. Не было ничего, кроме самого ценного в этом доме — печи, на которой Миша так часто читал книги. Сквозь сажу и пыль можно было рассмотреть рисунки, которые маленький мальчик когда-то от безделья рисовал. И в самом углу просачивалось когда-то желтое солнце, которое больше не освещало этот дом. Казалось, все умерло в этом месте, ничего не осталось от прошлого и от этого дома, о котором никто никогда и не вспомнит, словно и не было семьи Шадриных. От этого стало еще больней, и Михаила подкосило. Ему было сложно смотреть на картину, которую не смог бы изобразить ни один художник даже в самой глубокой печали.
После Михаил Романович перевел взгляд в сторону, где надежно стоял памятник его отца — из-за нахлынувших чувств от растерзанного временем и боем дома старик даже не обратил внимание на самое главное. Его глаза наполнились слезами, когда тот увидел молодого отца, который на фотографии в разы младше его, словно был вечно молодым. Он прочитал инициалы, которые размылись из-за скупых слез в глазах, потом повторил вслух еще раз и еще, будто призывая душу своего покойного папы. Михаил давно принял смерть отца, но его терзания и чувство горького упущения были такие сильные, словно он впервые узнал об этой новости. Он вдруг увидел своего отца другими глазами, будто ему поменяли сознание.
Михаил понял, что Роман стал вечной и гордой памятью этого места, где цвела мамина сирень. Его дом — теперь Родина его семьи, которая живет под спокойным, ярко-голубым и самым счастливым небом. Кажется, именно за это боролся Роман, когда шел на смелый бой, в котором одержал главную победу жизни — будущее своей страны. Ведь Катерина Комарова никогда бы не излечила множество больных детей в России, если бы отец Михаила был бы трусом и предателем. И благодаря своему поступку Роман навеки отпечатал память о семье Шадриных в этом доме, в деревне «Н»…
И детская обида Михаила сменилась гордостью. Он понял, что отец сделал все правильно. Он боролся за будущее. Потому что дети — это наше будущее; он всегда так говорил. Благодаря ему он сейчас — и другие люди — улыбаются, смотря в мирное небо России. Благодаря его отцу Россия развивается и встречает будущее. Михаил Романович понял, как смел его отец и как он сам до безобразия глуп. Он всю жизнь бессовестно потерял на обиду, которая нападала на него из-за отца — ведь даже после смерти Романа Михаил не смог принять его выбор. Теперь же старику было обидно лишь за то, что его отец умер, так и не дождавшись прощение сына — и ему хотелось верить, что перед смертью Роман лишь счастливо улыбался, зная, что его смерть была героической и что его сын в глубокой старости поймет, каким дураком был. И сейчас Михаил, смотря на умиротворенное лицо отца на старой фотографии, просил прощения у него, горько заплакав.
— Прости меня, папа… — вслух произнес он, упав на больные колени.
Он хотел закричать, чтобы отпустить все чувства, камнем лежащие у него на плечах все эти годы. Но Михаил знал, что папа не хотел бы, чтобы сын винил себя и корил за ту боль, которую ему причинил своей глупой обидой и детской ненавистью. Он встал с земли, отряхнулся и улыбнулся в мирное небо свободной России, которая трепетно и миролюбиво хранила в своей великой земле его такого же великого папу. Это было честью — быть сыном своего отца.
Обида внутри Михаила исчезла и сменилась гордостью, которую он не признавал столько лет. Старик посмотрел на могилу еще раз, увидев эпитафию:
Его тело вновь залилось непривычной ему гордостью, которая была в этих местах, где он провел свое детство. Гордость его хранилась в кустах смородины, в спокойной речке и в закатах, которые он мог наблюдать только в этой стране. Почему-то именно на его Родине они особенные, захватывающие дух и навсегда забирающие сердце.
Вдруг его одиночество прервала какая-то женщина, держащая в руках несколько красных гвоздик. Она встала рядом со стариком, который тщательно вытирал морщинистые щеки. Но его глаза все выдали, отчего женщина вдруг спросила:
— Вы знали его? — слишком тихо произнесла та, по доброй воли протянув две гвоздики.
— Нет, — ответил Михаил совершенно честно.
