Боря прошелся по тестю, потом по Люськиным сестрам, вспомнил их мужей, игриво рассказал, как прижал как-то разок Томку, сестру женину, да та спугалась и у него только косметичка осталась, а там, смех один, карандаш «Живопись» да тушь «Ленинградская», он их для смеху той же Люське и подарил. Женщина встала, взяла пакетик с зубной щеткой, мылом, пастой – и отправилась умываться. Мужик ее уже не удерживал, он добрел до кондиции, когда слушатель ему уже был не очень нужен. Женщина умылась, постояла некоторое время в тамбуре, слегка беспокоясь за оставленный рюкзак – все же в нем были деньги и документы, но, решив, что ее развязному спутнику вряд ли интересно содержание ее рюкзака, еще постояла, глядя на пролетающие в мутной темени полустанки и фонарные столбы.
Через полчаса она вошла в купе. Боря храпел на койке. Полузимних ботинок он не снял. С нескрываемым перед самой собой облегчением женщина легла, отвернувшись к стенке, тем самым хоть сколько-то оберегая обоняние от разноцветно пахучего Бориса Семэныча. Ехать оставалось около пяти часов, женщина задремала.
Проснулась она от резкого толчка, спросонья решив, что это поезд дернулся, но через мгновение стало ясно, что поезд как раз продолжает движение, в то время как на нее надвигается туша Семэныча, который предстал перед ней в совершенно разобранном виде. Двумя руками он потянул за одеяло, которым была укрыта женщина, и зашептал, жарко дыша чесночными котлетами:
– Слышь… как тебя… ты вроде говорила… давай по-быстрому, а? Раз, раз – и в дамках? Ну че ты, че… я на венеру нормально, проверяюсь, все будет тип-топ… я в койке знаешь – орел!
Женщина рванулась из-под руки орла, больно стукнувшись головой об железную откидную полочку с сеткой. Промычав что-то, она сдернула с крючка рюкзак. Мужик стоял руки в боки:
– Это ты че?! Че схватилась-то? Тебе жалко, что ли? Че в торбе-то, ну? Оружие никак прихватила? Ой, я уссываюсь…
Наконец женщина нащупала, что искала, выхватила из рюкзака удостоверение и сунула под нос орлу-мужчине.
– Че ты мне тут суешь… я че, вижу в темноте-то?! Да не вижу я, мне очки надо, скажи толком!..
Женщина помотала головой, включила свет, опять замычала и стала тыкать в очешник, лежащий на столе. Голый мужик зажмурился от света, пожал плечами и надел очки.
– Ну? И че тут у тебя?.. ВОГ… какой такой ВОГ… Коростелева… Светлана Михална… а… че?.. всероссийское… общество… глухих?! Ты че – глухая? Или нет, ты… ваще, что ль, глухонемая?..
Светлана радостно закивала. Мужик продолжал смотреть на нее, открыв рот. Затем одновременно сунул ей обратно удостоверение и прикрылся простыней.
– Вот черт… не повезло… не, ну че я… действительно, человек инвалид, а я тут… Извините, Светлана Михална, я, знаете, это… не со зла, знаете! прощенья просим… Вы тут… располагайтесь, ложитесь спокойненько, я… А как вы вообще понимаете, что я говорю?
Женщина показала пальцем на его рот.
– А-а… по губам, значит, читаете… понял-понял-понял… видел передачу… с судро… сидро… в общем, с этим вашим рукопереводом… Ну вы отдыхайте, извините…
Мужик оделся и, качаясь, выплыл из купе.
Светлана положила удостоверение на стол. Налила себе чаю, подумала и решительно откусила от второй котлеты немаленький кусок, затем не торопясь почистила яйцо, съела, поглядела в окно и легла спать, уже не опасаясь ничего.
Утром женщина проскользнула в туалет еще до того, как ее неудачливый кавалер разлепил глаза, долго приводила себя в порядок и вошла обратно практически за пять минут до того, как поезд прибыл. Борис Семэныч сидел хмурый, зыркнул на Светлану Михалну и молча стал упихивать остатки еды в пакет. Светлана взяла со столика удостоверение, положила в рюкзак и собралась выходить, и тут мужчина грузно встал и сказал, пытаясь четко артикулировать:
– Светлана Михална! Позвольте еще раз принести вам свои извинения. Бес попутал, больше не повторится. И разрешите вас поздравить с праздником!
Женщина изогнула бровь, показывая, что не понимает, с каким именно. Борис расплылся в улыбке:
– Как же!.. Прощеное воскресенье нынче, да! Так что, голуба, прости меня – это прям уж ты обязана сделать!..
