Клоун Гарик со своей собачкой Бомчиком действительно последние годы работал у Терезы Дуровой, а ушел, потому что, по его словам, «уж больно там все стало шоуобразное, клоунада все-таки более высокий штиль». Я взяла у него пятичасовое интервью, из которого можно было бы легко сделать книгу о том, как мурманский парнишка попал в труппу местного Карабаса-Барабаса, начал мотаться с ней по стране, а затем и по всему миру. Приятельница моя была абсолютно права – взрослых он воспринимал с трудом, за людей не считал, общаться предпочитал с детьми и собаками. Но почему-то ко мне он проникся симпатией, мы подружились, Гарик с Бомчиком развлекал гостей на дне рождения моей средней дочки, потом через меня познакомился с волонтерами и начал работать в домах престарелых и для детей с особенностями.
В запойном Гарике Жукове уживались примерно четыре разные ипостаси: трезвый деловой, трезвый злой, пьяный добрый и пьяный злой, причем эти испостаси друг с другом явно не встречались. Договариваться с ним о чем бы то ни было было почти бесполезно – он забывал о встрече или приходил в другой день или другое время, не перезванивал или мог позвонить среди ночи и т. д. Никаких претензий не принимал, невозмутимо футболя твои возмущенные вопли умопомрачительно смешными матерными прибаутками. Но во всем, что касалось работы, Гарик Жуков был безупречен – подтянут, бодр, сосредоточен, никогда не опаздывал. Занимая деньги, говорил: «Жуков никогда долги не просра… сра… сра… ну ты поняла». Действительно, всегда возвращал вовремя…
Его любимой присказкой была фраза «Не смешите клоуна», переиначенное название не самого удачного кинофильма режиссера Николая Рашеева. Он произносил эти слова с самыми разными интонациями – то с насмешкой, то с угрозой, то с грустью.
Однажды меня премировали четырьмя билетами в «Цирк дю Солей». Я пригласила пойти с нами Гарика – было очень интересно, что он скажет об увиденном. Когда мы вошли в фойе, он немедленно стал раскланиваться с разными людьми – все это были его цирковые коллеги по разным коллективам. Потом началось представление, и как только мы вернулись, я села и записала его монолог, боясь упустить детали:
– А я помню, как они начинали, кстати. Мы тогда в 90-м году в Париже постоянно бегали смотреть панк-рок-цирк, назывался «Арк-Хаус», вот им как раз этот режиссер все ставил, который потом в Канаду уехал и «Дю Солей» учредил. Ух, эти панки были жо-о-о-сткие, у них первый же номер был с портовыми такими автопогрузчиками – представляешь, клоуны на автопогрузчиках, такие панковские клоуны, в косухах, даже носы накладные у них были с намеком на ирокез. Да, а в конце – там все в шапито происходило, купол на опорах алюминиевых, крепеж, – выходил тоже клоун, с болгаркой. И давай опору пилить. И хоть бы кто с места встал, запаниковал – все как под наркозом следили, как он опору пилит, она падает, полкупола ухает вниз на всех – но не задевает, нет. Вот с этого они начинали… щас так жестко не работает никто, нет.
Ох ты, ты видела, тоже мне, жонглеры – ну что-о-о это тако-о-о-ое… пятерочку отработать не может, рассыпалась… у нас вообще за такие вещи увольняли на раз-два… Кстати, и костюм, конечно, неудачный – она и так квадратненькая, а тут еще эти вставки по бокам – ваще сейф на ножках…
Смотри, смотри – видишь там, через три ряда, бабесса сидит двухметровая в люрексе? Ну да, ага, это дрессировщица из Рязани. Зда-а-а-ровая тетка, а дрессировщики все здоровые, если у них не тараканы, конечно, бегают по сцене – вот у этих в Рязани раз медведь выбежал из кулис прямо в фойе, люди в панике, дети орут, вата сахарная везде, мишка в сортир ломанулся, она за ним, представляешь, упала, сломала руку, но догнала и от шока так медведю в табло заехала, что нос ему в череп вогнала… так и помер, она пила потом неделю, остальных медведей продала по зоопаркам, переключилась на тигров… давно ее не видел, у нее муж еще такой вечно пьяненький, работал воздух, гимнаст воздушный. Она его пьяного отыщет, по мордасам отхерачит, на плечо – и понесла домой, он висит на ней, как шкурка, и рожи корчит, а все угорают… Да, у них дети оба погибли – один лет в одиннадцать разбился в номере, а второй наелся чего-то, отравился… Вижу, одна сидит, небось помер муж-то, эх, жалко…
О, еще вспомнил – там же в рязанском цирке жила семейная пара дрессировщиков, старички, у них жилья не было другого, они сорок лет в цирке жили, бездетные, вот у них под конец жизни только один мишка оставался, его звали Ряпа, беззубый, когти повыпадали, бельма на глазах, ужас… они целый день занимались тем, что семечки ему лущили, он только это и мог что языком слизать – от зубов одни пеньки остались, сгнили все… они его выводили фоткаться с детишками, те на нем и так, и эдак валялись, и лапы его себе на плечи клали, и голову в пасть совали – ему хоть бы что… Тем и кормились сами, фотками эти, и медвед
