— Эротика была не у пего — у великих князей, у всех этих оболтусов и... — впрочем, слушайте и ие перебивайте, не ахайте: я переплетал в свиную кожу, с тиснением, фаской, с золотым обозначением на корешке всего Аверченко, Бухова, Тэффи, Джером Джерома, Джека Лондона... Это еще очень хорошо, но для этих авторов требуется совершенно иной переплет, хотя и от изысканного они не потеряют ничего от своего таланта. Но вот выпуски Ната Пинкертона, вся чепуха и ерунда в еженедельных выпусках, и прибавьте сюда мадам Крыжановскую-Рочестер, Вильяма Локка, исторические романы-при-ложенил к «Родино». Особо шикарные — Сергеи Петрович интонацией подчеркнул это слово. — увесистые переплеты делал я для журнала «Пробуждение» — помните этот двухнедельник? Аляповатый, безвкусный, но имевший бешеный успех у всеядного мещанина российского... Так вот, господин Романов выписывал этот журнал ради приложений — всякие картинки, альбомчики, чорт дери, прости, господи!
— Сколько же вы получали жалованья? Поди, рублей сто? — прикинул я, желая сказать «полтораста» целковых.
— Семьдесят пять рублей плюс выработка. Переплетал я и на сторону — для великих князей, для их дам... А со мною рассчитывались не царь и не князья — особая канцелярия была, бухгалтерия, что ли. по-нынешнему выражаясь... Бывало, и сто двадцать и сто тридцать в месяц имею, а за особо секретные переплеты лично расплачивались, и к тому же коньяку дарили бутылку-две... А иногда и эту самую эротику в карман мне совали...
Рассмеялся, махнув рукой .вслед воспоминаниям своим, и продолжал:
— И куда девались все эти книги — не пойму. Кто и когда разворовал их? Куда спрятал? Ну. часть в Александровском дворце, а все другое собрание? Ведь не шутя говорю, все это интереснейшее чтение! И я ничего дурного по хочу сказать по адресу авторов — я имею в виду безвкусного заказчика, его требования переплести песенник Сытина в бархат с золотыми накладными буквами. Кстати, однажды я сказал его императорскому величеству, что так будет нехорошо. «А мне хорошо», — ответил он и очень холодно посмотрел на меня.
И еще одно интересное знакомство в то же годы начала нэпа. Куда девался книголюб Лапин? Он кем-то был на военной службе, но и днем и вечером можно было видеть его в книжных магазинах города, в гостях у книжников. Этот Лапин собирал только стихи, и было в его собрании великое множество сборников стихотворений известных и вовсе никому неизвестных авторов. Стихотворец, не имевший сборника своего, представлен был у Лапина в вырезках из журналов, и эти вырезки аккуратно наклеивались на листы ватмана. В квартире Лапина стены всех трех комнат были заставлены полками со сборниками стихов: и толстыми книгами, и тонкими, и — тысячами пронумерованных листов желтоватого ватмана...
— Печатался некто Гарнишевский, не помните ли? Должны помнить, стихи Гарнишевского невольно входили в память, — говорил Ланин. — Сборника у него не было, но вот здесь вы увидите вырезки из еженедельников 1909—1913 годов со стихами этого поэта. Печатался — два-три раза — Леонид Б. Имя и буква. Не вы ли? Ой, не скромничайте! Хорошие стихи, доложу я вам, — одно в «Русском богатстве», другое в газете на юге. И где-то еще. Ваши стихи?
После войны я заходил в тот дом, где жил Лапин, звонил в квартиру его: мне открывали незнакомые, излишне дерзкие люди, говорили, что живут здесь около года, а кто жил раньше — этого не знают и знать не хотят. Справлялся в домоуправлении — никакого толка...
Было это, возможно, в середине девятнадцатого года, а может быть, чуть позже: я работал тогда в Пуокре на Морской, 15 и однажды в свободный после ночного дежурства день зашел в книжный магазин Глебова.
— Тоже продавать хотите? — спросил меня хозяин.
— Просто так, посидеть, Павел Петрович, — ответил я.
— Сидите, сидите, пока меня не прикрыли...
В самом деле, «прикрыто» было все, за исключением продовольственных магазинов, где по карточкам выдавали хлеб, воблу, пшено, селедки, растительное масло, соль и махорку. Прикрыло само время, так как, помимо самого основного и главного, нечем было торговать... Но книжные магазины еще работали, хотя их и было немного: на Петроградской стороне — Глебов; маленький магазинчик «Дома Искусств» на углу Мойки и Невского, два-три на Литейном: все они самоприкрылись незадолго до введения нэпа, а там буйно открылись и уже на долгие годы.
— Сегодня обещали принести книги от Блока, — сказал Глебов. — Или принесут, пли сам зайдет. Посидите — увидите его — ведь вы, кажется, знакомы с ним?
— Так сказать нельзя, — рассмеявшись и махнув рукой, ответил я исхудавшему от недоедания старому книжнику. — Войди вот сию минуту Блок, и поздоровайся я с ним — оп меня, наверное, не узнает, спросит, кто и откуда. Но — было такое дело, приносил я ему мои стихи, он мне всякое лестное говорил, а кому он этого не говорил? Блок человек щедрый, добрый, обидеть он никого нс обидит...
— Но и бездарного не утешит, — заметил Глебов, искоса посматривая на меня.
