Первой книгой он назвал Евангелие. Затем — однотомники Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Кольцова, Баратынского, Батюшкова, Державина... —всего книг двенадцать. Коля Чуковский вслух считал, Блок смотрел ому в глаза и спокойно, словно заранее знал, что именно следует взять с собою на всю жизнь в одиночестве, продолжал называть книги:
— «Анна Каренина», «Война и мир», рассказы Льва Толстого. Русские сказки в трех томах. Сказки братьев Гримм, сказки Гауфа, Перро, норвежские сказки. Два-три романа Бальзака. Немецких романтиков три тома. Три тома Чехова...
Блок остановил перечисление, закрыл глаза, что-то заговорил неслышно, беседуя с собою.
— Еще необходимо взять два романа Достоевского.
— «Бесы»? — чего-то ради ввернул Колбасьев.
Блок отрицательно качнул головой.
— Нет, рассказы и «Подросток». Еще...
Кто-то, мне незнакомый, спросил:
— А себя, Александр Александрович, разве не возьмете?
Блок вздрогнул, щеки его окрасились румянцем, оп скупо развел руками и ответил:
— Когда вы, товарищ, отправитесь на необитаемый остров и начнете собирать для себя сто книг — что ж, возьмите и Блока...
Получилось так, что Блок не обидел ответом своим и бестактного вопросителя и даже развеселил немного и себя — вторую половину своих воображаемых сборов он провел увлекательно, остроумно и афористично.
— Сколько? — спросил он Чуковского.
— Семьдесят три!
— Ну, вот, и больше ничего не приходит в голову, — виновато улыбнулся Блок. — Мне, как видите, и семидесяти трех хватит, а если нс хватит, пришлют по почте...
— Это на необитаемый-то остров! — воскликнула некая очкастая, лишенная чувства юмора, поклонница.
— Если знают, куда меня отправляют, значит, им известен и почтовый адрес мой, — совершенно серьезно проговорил Блок.
Много лет спустя и я убедился в том, что для чтения в последнюю четверть жизни, для перечитывания главным образом, вполне достаточно ста книг. Но я все же затрудняюсь сейчас, когда мне уже семьдесят, назвать эту сотню: и эти надо взять, и эти не мешало бы иметь всегда при себе; кажется, стихов я взял бы больше, чем прозы. И, конечно же, взял бы и свои книги, чтобы наедине, в одиночестве глубочайшем, стереоскопически ясно увидеть, насколько ТО или абсолютно НЕ ТО делал я там, когда-то, в обществе людей...
— О, как по люблю я тех людей, которые собирают книги как некую коллекцию, умножают се постоянно и тем хвастают даже! Будем собирать находки!
— Как это — находки? — спросил я Мандельштама.
Я провожал его — не знаю, до жилья ли его или до дома друга, — но я и Ваганов шагали в ногу с Осипом Эмильевичем по тротуару Загородного проспекта. Был тихий июньский вечер двадцать четвертого года, когда еще не было ни автобуса, ни троллейбуса и даже не бегали такси, по много было извозчиков и очень мало автомобилей, что же касается грузовиков, то о них только шли разговоры, что вот, дескать, скоро вместо ломовых появятся огромные автомобили.
Мандельштам разъяснил, как собирать находки.
— Вы часто читаете стихи и прозу? — спросил он нас.
— Я редко читаю, в неделю раза два, — ответил Вагинов и не без испуга взглянул на нашего высокого спутника.
— А я каждый день, — отрывисто и четко, как рядовой ротному командиру, воскликнул я и молодцевато поглядел на Мандельштама.
— Важно не часто и не редко, но так, чтобы чувствовать слово, его плоть. Для этого, думается мне, много и часто читать и не надо. Опасно делать чтение профессией. Так вот, — встрепенулся он, — читаю я, скажем, книгу и вижу такую фразу: «О, несчастное лоно природы, как изнасиловали тебя дачники-профессионалы!» Выписываю — это находка! И на полку ставить не надо!
— А вот Леня, — указывая на меня, перебил Вагизов, — хорошо сказал недавно: коровьи глаза бесталанности... Правда, хорошо?
— Хорошо, по это не находка, это всего лишь топкое наблюдение, которое и мне знакомо. Есть находки белые грибы, и есть поганки. Вот пример поганки: бодрое утомление... Находка, да, но — потом пахнет, и физиономию придумавшего видишь, но — поганка классическая.
— Скажите, Осип Эмильевич, откуда это, — спросил Вагинов, — он жадно рыдал на могиле, а потом, когда пришел в себя, твердо решил в актеры идти: рыдание вот как удалось! Чье это?
Мандельштам мгновенно остановился, попросил повторить сказанное.
— Это уже связка золотых ключей, — сказал он. — И видишь, и чувствуешь, и понимаешь. Даже понимаешь, а что такое понятие в стихотворении? Дурно, ежели все понятно! Нужно, чтобы было что-то, пад чем следует воображением поработать! Поработать! — по складам проговорил Мандельштам. — Как некое кушанье — надо его еще до еды довести, оно всего лишь полуфабрикат, так сказать.
— А вы только ради находок и читаете? — задал я вполне бестактный вопрос.
