А ненависть была, и какая! Именно теперь он дал себе полную волю, отпустил все сдерживающие соображения, все приличия, всё привычное и раньше казавшееся настолько безусловным, что и в голову не приходило в нём усомниться. Не осталось сил верить во что-либо или бороться с собой – он просто ненавидел, да и всё.
Потом ему начало казаться, что он привыкает к боли – в действительности же она начала ослабевать, а иногда совсем его оставляла. Да, ненадолго, и лишь тогда, когда ему вместо воды приносили грубое крепкое вино, но моменты отдохновения появились. Бовиас их не чувствовал, он обнаруживал, что таковые были, когда боль возвращалась, но моменты облегчения, какими бы краткими они ни оказывались, оберегли его от сумасшествия.
Он ждал дальнейших экзекуций или хотя бы голоса Хильдара – этот, конечно, придёт и будет насмехаться. Не может не прийти… Странно, почему его нет? Или мать и с ним тоже успела расправиться? Кого она могла выбрать вместо них обоих? И что будет теперь?
От подобных мыслей становилось больно, приходилось долго отдыхать.
Чуть позже он начал приподниматься на четвереньки, ощупал стены камеры, но долго не мог понять, велика ли она. Теперь его доводила до исступления не только боль, но и неспособность нормально сориентироваться в пространстве. Только теперь Бовиас начал понимать, как много в его жизни зависело от возможности видеть. Больше он не видел, и мир как бы прекратил для него существование – да, оставались звуки, прикосновения, пища, одеяло, которое можно было натянуть до повязки на глазах (главное не потревожить саму повязку, иначе боль ударит вдвойне). Но вкуса пищи принц почти не разбирал, словно бумагу жевал или ткань, пальцы с трудом отличали, касаются ли они камня или дерева, и тепло одеяла едва могло его порадовать. Просто чуть-чуть облегчало страдания.
Говорить он почти разучился, и когда захотел сказать врачу, что просит его не трогать, сумел это сделать лишь с шестой попытки. К тому моменту чувствительность пальцев уже почти восстановилась. Он ждал, что станет, наконец, лучше слышать, ведь по слухам именно так обычно происходит со слепыми. Однако его слух, кажется, стал даже хуже, чем был. Сильные боли не давали сосредоточиться на тихих звуках, а громкие становились сродни пытке, от шёпота же начинало невыносимо свербеть под черепом.
Но говорить-то тоже было нужно.
– Где я? – Первое, что он счёл нужным спросить.
– Это замок Хидтриф, – ответил врач. – Прошу вас не напрягаться. Удар в правую глазницу был слишком глубоким.
– Тогда почему я не умер?
– Вам повезло.
Бовиас хотел усмехнуться, но вовремя сообразил, что даже самая слабая усмешка покарает его жестоким ударом изнутри головы.
– Вы уверены, что повезло?
– Конечно. Смерть – это конец всего, принц. Когда она наступает, шансов на что-то другое уже нет, а у вас – есть. Боль пройдёт. Да, не стану вас обманывать, она будет мучить ещё долго, и потом возвращаться по любому поводу: усталость, перемена погоды, дурное самочувствие. Даже от попытки поднять что-то тяжёлое – тоже. Вам больше нельзя поднимать тяжести. Но у вас будет жизнь.
– Да? Это – жизнь?
– И у незрячих тоже есть жизнь. Потерпите. Вам нужно набраться терпения, и потом станет легче. И постарайтесь пить поменьше. Да, знаю, иногда тяжело удержаться. Но нужно, понимаете?
– Где Хильдар?
– Принц Хильдар? Его здесь нет. Но я не могу вам сказать, где он, я сам не имею об этом ни малейшего понятия.
– Полагаю, он оставил распоряжения насчёт меня?
– Нет. Ничего.
И врач ушёл, а Бовиас остался лежать, иногда привставать и ощупывать снова и снова свою тюрьму. Наконец-то можно было попросить, чтоб сменили солому, и больше не загаживать её – он и раньше находил в камере отхожую дыру, но каждый раз забывал, в каком она месте. Теперь хоть смог запомнить…
Всё из-за того же ухудшившегося слуха он пропустил момент, когда в замке начало происходить что-то необычное, а шаги и голоса разобрал, когда они зазвучали прямо за дверью, и приготовился услышать голос Хильдара. Только когда, стоя над ним, незнакомцы, видимо, солдаты, принялись громко выяснять, кто он таков, Бовиас сообразил – что-то тут не так. Он повернулся на звук и приподнялся, пытаясь назвать себя. Конечно, может быть, в руках этих ему придётся ещё хуже, но… Но пусть будет то, что будет.
– Я – принц Бовиас.
– Что? – Сыну короля пришлось повторить ещё дважды – он говорил слишком тихо, и громче не получалось. – Да чтоб тебя скрючило… Какого чёрта ты мне сразу не сказал, кто это? – И слух принца усладили звуки удара, а также жалобные вопли. Видимо, досталось помощнику тюремщика или кому-то из стражи. – Он действительно принц?
– Да, он… Он пленник принца Хильдара!
