Разумеется, нынешние сожаления не имели смысла. Мелькнула мысль, что разумно было бы поехать в Лестницу, попробовать добиться встречи с её высочеством. Может быть, его даже допустят наверх. Принцесса, вполне возможно, пожелает его видеть, решив, будто он готов уступить. Дальнейшее зависит от него – придётся найти способ убедить её поделиться с ним знаниями. Роннар стал всерьёз прикидывать путь: сперва до Остреборха (заодно можно будет поговорить с князем), потом будет Честиборх или Миройя, а потом – Область скал. Путь долгий, даже если найти хороших лошадей, отличный отряд и везде встречать содействие…
В общем, слишком долго. Он пока не может себе этого позволить. Возможно, если дело в Предморье наладится, врагов удастся вышвырнуть в их мир, и если Раян будет служить ему, не сорвётся на родину, и если действительно отыщется способ закрыть лазы из Тусклого в Опорный, то в конце зимы или в начале весны он попытается выкроить пару месяцев на путешествие…
Принц обдумывал свой план и сам себе верил всё меньше. Действительно, раньше он рассчитывал вовсе закрыть бестиям путь в родной мир, но тогда ещё надеялся, что скоро магические сны обучат его необходимым чародейским приёмам. Однако новые полезные сны заставляли себя ждать. Что, если они так и не придут? Что, если он не узнает, как закрывать лазы?
В тот момент, когда Роннар начал отчаиваться, ему вспомнились рассказы Могауда. Если бестии владеют особой магией для управления проходами из мира в мир, то, может быть, секрет получится добыть у них. Самое важное в этом деле – знание языка, с этой задачей он потихоньку справляется. Пленный бестия ел за двоих – к счастью, он оказался не привередливый, соглашался на требуху, охотно грыз жилы и хрящи – и учил, а заодно и сам учился. Так что у Роннара появилась надежда решить проблему понимания вражеских речей. Да, принц догадывался, что простой разговор и обсуждение тонкостей чародейства требуют разного словарного запаса, но в его ситуации малое лучше, чем ничего.
Сперва он намеревался взять в плен кого-нибудь из предводителей войска бестий. Но потом подумал, что эта идея почти безумна – шансов мало, а ещё меньше надежды на то, что такого вождя удастся разговорить. Большинство даже рядовых бестий предпочитало умереть, но не уступить, и предводитель, скорее всего, окажется ещё упорнее их.
И чуть погодя Роннар остановился на мысли, что единственную надежду разобраться в деле ему подарит наблюдение. Надо каким-то образом понаблюдать за действиями вражеских чародеев. То есть сначала надо будет определить, как они выглядят и где прячутся, подобраться к ним поближе и понять, действительно ли они работают с магией перехода, или просто приятно проводят время на чужой земле, болтают о бабах и ужине… Или чем там занимаются их вожди в свободное от войны время.
– Я хочу вернуться на восток, – сомневаясь, сказал он Аригису.
– В Ишмей?
– Нет, дальше. Мне нужно будет попасть в Солонцы.
– Ты с ума сошёл… Мы же говорили! – Молодой поборник покачал головой. – Я думал, ты всё понял, согласился с Раяном и Могаудом и будешь спокойно заниматься политикой и управлением войсками.
– Если бы этим можно было ограничиться, я бы… – Роннар покачал головой. – Ты вряд ли меня поймёшь, но ведь именно мне придётся за всё нести ответственность. Так что я должен поступать так, как считаю правильным. Обязан.
– Я знаю. Ты, конечно, прав. Но я думаю, что должен поехать с тобой. Плевать на Годтвера, правда! Тебе пригодится моя помощь.
Принц посмотрел на друга с ожесточением.
– Давай договоримся так: хоть ты-то прекрати уже мне противоречить! Как я смогу править Опорным, если даже мои собственные товарищи спорят со мной и ставят условия? Хотя бы ты мне помоги. Делай, как я говорю, пожалуйста.
– Да, конечно, – помолчав, согласился Аригис. – Ты, разумеется, прав. Прости. Я останусь, если ты считаешь, что так нужно. Но прошу тебя передумать. Ведь, в конце концов, в Опорном живёт только один сын короля. Только на тебя вся надежда.
Роннар устало пожал плечами.
Первые дни Бовиас вообще ни о чём не мог думать, а если изредка какая-то мысль и пробивалась, то лишь о том, что хорошо было бы умереть прямо сейчас. Смерть выглядела намного милосерднее всего, что делал с ним приходящий врач, уговаривая потерпеть. Когда принцу меняли повязки, он пытался кричать, чтоб его оставили в покое и дали сдохнуть, но крик тоже был мучителен, и дело заканчивалось невнятными стонами. Потом пришли чудовищные головные боли, и, бессознательно ощупывая голову, принц убедился, что глаза действительно вынуты, глазницы пусты.
Он страдал, и его страдания лишь преумножали сами себя; может, если б он сумел заставить себя лежать бесчувственно, ни о чём не думая, не пытаясь разобраться в своих ощущениях, стало бы легче. Но, даже понимая, что будет тяжко, Бовиас всё равно пытался размышлять, доводил себя до исступления и потом выл от боли. Даже ненависть к матери скоро перестала его поддерживать.
